Страница 21 из 93
Глава 5. Теплый порог
Брис не ушел.
Он сказал, что уйдет, три раза.
Первый раз — сразу после похлебки, когда поставил миску на пол и сделал вид, что хлеб за пазухой ему не нужен. Второй — когда Савина попыталась посмотреть его рукав, и он отступил к заднему окну так резко, что задел плечом мешок с мукой. Третий — уже после заката, когда на улице завыл ветер, а Сафри тихо попросила не открывать дверь.
После третьего раза он забрался в кладовую, сел спиной к стене и положил ржавый нож на колени.
— Я не остаюсь, — сказал он оттуда.
— Хорошо, — ответила я, подбрасывая в печь тонкое полено.
— Просто ночь плохая.
— Плохая.
— Утром уйду.
— Утром будет утро.
Он помолчал.
— Не запирай дверь.
— Не запру на ключ.
— И заднее окно.
— Оставлю так, чтобы можно было открыть изнутри.
В кладовой зашуршало. Брис, наверное, проверял, верю ли я своим словам. С ним иначе было нельзя. Если сказать «дверь открыта», а потом хотя бы раз закрыть ее без предупреждения, он больше не поверит ни одному слову.
Сафри сидела у печи на свернутом мешке. Ее руки были смазаны мазью и забинтованы мягкой тканью. Савина делала это не сама: поставила все рядом и объясняла, куда намазать, пока девочка дрожащими пальцами касалась ожогов. Только в самом конце Сафри разрешила мне завязать узел на левой руке, потому что одной было неудобно.
Тавиан сидел рядом с ней, но смотрел на кладовую. Он не радовался Бриса так, как дети радуются найденному другу. Они вообще не выглядели как друзья. Скорее как трое людей, выживших в одном месте и теперь не знавших, что делать с тем, что узнают друг друга.
Это тоже было правдой.
Я не пыталась сделать из них семью за один вечер.
Семья не появляется от того, что взрослой женщине хочется мягкой сцены у печи. Сначала появляются чистая вода, хлеб, право молчать, засов на двери и место, где никто не хватает тебя за шею.
Савина ушла поздно.
Перед уходом она оставила мне список: мазь утром и вечером; Сафри не давать кислого, пока живот не привыкнет к еде; Тавиану греть руки, если пальцы снова станут ледяными; Бриса не трогать, пока сам не попросит, и убрать острое от младших, но не вырывать нож силой.
— А если он ударит? — спросила я тихо, пока дети не слышали.
Савина натянула платок на голову и посмотрела на кладовую.
— Тогда остановишь. Но не начинай войну до войны. Он не нож любит. Он без него не знает, куда деть руку.
Она уже открыла дверь, потом остановилась.
— И еще, Риальт.
— Что?
— Если завтра к тебе придут не покупатели, а люди с бумагами, не спорь на улице.
— Почему?
— На улице толпа. Толпа любит простые ответы. Ты для них пока ведьма из слухов, а дети — чужая беда. Держи разговор у порога.
— Думаешь, придут?
Савина посмотрела так, будто я спросила, мокрый ли снег.
— У тебя в доме трое волчат без бумаг. Ты подняла старую печь. И писарь сегодня узнал твое имя. Конечно, придут.
Она ушла.
Я закрыла дверь на засов, как обещала, без ключа. Потом показала детям:
— Засов. Не ключ. Открывается вот так.
Подняла. Опустила. Еще раз подняла.
Сафри смотрела, не мигая.
— Можно мне? — спросил Тавиан.
Я отошла в сторону.
Он подошел, взялся за железо двумя руками и поднял засов. Тяжелый. Ему пришлось напрячься. Потом опустил. Понял, как работает, и чуть выдохнул.
— Я тоже, — сказала Сафри неожиданно.
Ей было трудно из-за бинтов. Я не помогала, пока она сама не посмотрела на меня. Тогда придержала край, а она толкнула засов вверх.
Из кладовой донесся голос Бриса:
— Шумный.
— Зато без ключа, — ответила Сафри.
Брис не нашел, что сказать.
Ночь прошла кусками.
Сафри просыпалась от каждого звука на улице. Тавиан дважды вставал проверить окно. Брис не спал почти до утра: я слышала, как он то садится, то снова ложится, как нож тихо стукает о пол, когда он меняет руку. Я сидела у печи и считала дрова.
Дров оставалось мало.
Муки — тоже.
Денег хватало на несколько дней, если покупать только самое нужное. Но теперь нас было четверо. Пятеро, если считать Савину, которой надо было платить, потому что ее работа не становилась бесплатной от моей беды.
Утром я замесила тесто больше, чем вчера.
Не потому, что могла позволить себе больше муки. Потому что не могла позволить себе не продавать хлеб.
Когда на Хлебной улице появился первый запах ржаной корки, у окна остановились люди. Сначала двое. Потом трое. К полудню возле двери уже стояла короткая очередь, хотя я не вывешивала никакой доски.
— Сколько? — спросила женщина в зеленом платке, та самая, что говорила со мной у колодца.
— Медяк за малый, два за большой.
— Дорого.
— Тогда медяк за малый, полтора за большой, если принесете свои дрова к вечеру.
Она прищурилась.
— Торгуешься как местная.
— Учусь быстро.
Женщина купила два малых хлеба и ушла, но через час ее сын принес связку тонких дров.
Это было важнее прибыли.
К вечеру у нас появилась половина мешка муки в долг от Борека, три связки дров, немного соли, старая детская рубаха от соседки и новости.
Новости в Снеговом Броде входили в дом вместе с корзинами.
— На площади говорят, что старая пекарня опять открылась.
— У реки видели людей с южной дороги.
— Писарь сегодня бледный ходит.
— В постоялом дворе спрашивали женщину в дворцовом платье.
Последнее сказала старуха, купившая самый маленький хлеб и заплатившая двумя монетами, одна из которых была почти стерта.
Я не подняла глаз сразу. Сначала завернула ей хлеб в тонкую ткань, потом спросила:
— Кто спрашивал?
— Не наши. Плащи хорошие. Сапоги чистые. Один с белой нашивкой на рукаве.
Королевская печать могла быть белой.
Или любая другая.
— Что вы сказали?
Старуха хмыкнула.
— Что дворцовые женщины у нас каждый день по грязи ходят. Пусть сами смотрят.
Я протянула ей хлеб.
— Спасибо.
— Не за что. Я не для тебя. Не люблю, когда чистые сапоги думают, что город — это их коврик.
Брис услышал.
Он сидел на лестнице в кладовую, откуда видел и дверь, и прилавок. После ночи он не ушел. Утром сказал, что переждет, пока улица пустая. Потом — пока продадим хлеб, потому что с толпой выйти неудобно. Потом — что Сафри плохо завязала бинт и он посмотрит, чтобы она его не размотала.