Страница 19 из 93
Брис сделал шаг из кладовой.
Савина подняла нож.
— Еще шаг с железкой — и я начну нервничать.
— Нервничай.
— Я, когда нервничаю, бью по рукам.
— Попробуй.
— Брис, — сказала я.
Он перевел на меня взгляд.
— Не называй меня.
— Хорошо. Как мне к тебе обращаться?
— Никак.
— Тоже вариант.
Он прищурился.
С такими детьми нельзя торговаться жалостью. Нельзя говорить «бедный», нельзя обещать заботу. Для него это звучало бы как повод ждать удара.
— Есть хочешь? — спросила я.
Он крепче прижал хлеб.
— Уже взял.
— Похлебка горячая. Ее сложнее украсть, не пролив.
Савина коротко хмыкнула.
Брис посмотрел на котелок.
Голод у детей бывает разный. У Тавиана он прятал еду. У Сафри требовал честной платы. У Бриса он стоял между ним и всеми остальными как зверь с поднятой шерстью.
— С ножом к печи не подходишь, — сказала я. — Оставь его на полу у стены, возьми миску, поешь. Потом заберешь нож обратно.
— Думаешь, я дурной?
— Думаю, ты устал.
Он оскалился.
— Ошиблась.
Сафри вдруг сказала из-под прилавка:
— Брис, тут хлеб теплый.
Он замер.
Вот теперь я увидела, где у него слабое место.
Не я. Не Савина. Не нож.
Сафри.
— Тебя как выпустили? — спросил он, не глядя на нее.
— Не знаю, — прошептала девочка.
Брис дернулся, будто хотел подойти, но сам себя остановил.
— Никого не выпускают.
Тавиан медленно вылез из-под прилавка. Очень медленно, чтобы не спровоцировать нож.
— Я тоже вышел.
— Ты всегда был тихий. Тебя могли не заметить.
— Меня искали.
— Всех ищут.
— Нас не ищут в списках, — сказала я.
Брис повернулся ко мне.
— Что?
— Я была у писаря. Ни Тавиана, ни Сафри нет среди пропавших. Среди умерших тоже нет. Объявлений нет.
Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное.
— Конечно нет.
— Почему?
Брис усмехнулся.
— Потому что нас сначала стирают. Потом забирают.
В комнате стало слышно, как кипит похлебка.
Савина убрала свой нож ниже, но совсем не опустила.
— Кто стирает? — спросила я.
Брис покачал головой.
— Ты правда не знаешь? Или делаешь лицо, как они?
— Я правда не знаю.
— Все взрослые знают.
— Нет.
Он не поверил. Но в его лице мелькнула крошечная трещина. Не доверие. Возможность, что перед ним не та взрослая, к которой он привык.
Я взяла миску, налила похлебку и поставила на пол между нами. Не на стол, не у себя в руках. Там, где он мог взять и отступить.
— Еда. Без условий, кроме одного: нож не направлять на детей.
Брис смотрел на миску.
Потом на Сафри.
Она медленно вылезла из-под прилавка и показала ему свой хлеб.
— Мне дали купить.
— Купить? — переспросил он.
Она кивнула.
— За медяк.
Это почему-то решило больше, чем мои слова.
Брис опустил нож. Не положил, но опустил. Подошел к миске боком, как дикий кот, готовый ударить лапой и бежать. Взял ее, отошел к стене и начал есть, не выпуская ножа.
Савина посмотрела на меня.
Я едва заметно качнула головой. Пусть ест так.
Первые ложки он глотал почти не дыша. Потом замедлился, потому что горячее обожгло язык. Сафри тихо пододвинула к нему чашку воды.
Брис взял.
Без благодарности.
Но взял осторожно, чтобы не задеть ее пальцы.
— Ты пришел за Сафри? — спросила я.
Он не ответил.
— Или за Тавианом?
— Я пришел посмотреть, правда ли печь дышит.
Сафри подняла глаза.
— Дышит.
— Вижу.
— Почему это важно? — спросила я.
Брис вытер рот рукавом. На вид ему было десять, но движение было взрослым, грубым, с привычкой не оставлять на лице следов слабости.
— Потому что дети идут туда, где тепло не врет.
Я не стала спрашивать, кто сказал ему такую фразу. Иногда фразы передаются между детьми лучше карт.
— Ты из Лунного дома? — спросила Савина.
Брис посмотрел на нее.
— Нет.
Ложь была мгновенной.
Савина фыркнула.
— Плохо. Еще раз.
Он сжал нож.
— Не твое дело.
— Мое, если у тебя ожоги, которые надо обработать.
— Нет у меня ожогов.
— Тогда почему рукав не снимаешь?
Брис дернулся.
Сафри зажмурилась.
— Не надо, — быстро сказала я.
Савина замолчала, но взгляд у нее остался тяжелым.
Брис поставил пустую миску на пол.
— Я уйду.
— Ночью? — спросила я.
— Ночью лучше.
— Для кого?
Он не ответил.
Я подошла к столу, взяла еще кусок хлеба, завернула в ткань и положила рядом с миской.
— Возьми с собой.
— Чтобы я был должен?
— Чтобы ты не вернулся голодным с ножом.
Он усмехнулся.
— А если вернусь с ножом не голодным?
— Тогда хотя бы одна проблема будет решена.
Савина снова хмыкнула, на этот раз почти одобрительно.
Брис посмотрел на меня внимательнее.
— Ты странная.
— Сегодня мне уже говорили.
Он поднял хлеб, но не спрятал сразу.
— Сюда придут.
— Кто?
— Те, кто ставит маленькие замки.
У меня похолодели пальцы.
— На что?
Он кивнул на шею Тавиана. Потом на руки Сафри.
— На тех, кто плохо слушает.
Тавиан опустил взгляд. Сафри сжала хлеб так, что корка треснула.
— У нас есть ключ, — сказала я.
Брис замер.
Очень медленно повернул ко мне голову.
— Какой ключ?
Я не стала тянуть. Достала из ящика жестяную банку, но не открыла. Просто поставила на стол.
— Нашла в печи. Серебряный. Маленький. Холодный.
Брис побледнел под грязью и царапинами.
— Выкинь.
— Почему?
— Выкинь.
— Брис, от чего он?
Он попятился к кладовой, и я впервые увидела на его лице не злость.
Страх.
Настоящий, резкий, детский.
— От тихой комнаты, — сказал он.
Савина перестала дышать слышно.
— Что такое тихая комната?
Брис мотнул головой.
— Не пойду туда.
— Никто тебя туда не ведет.
— Все так говорят.
Он кинул взгляд на дверь, на окно, на задний ход. Считал пути. Решал, кого можно обойти, кого толкнуть, куда бежать.
Я не двигалась.
— Брис, здесь нет тихой комнаты.
Он посмотрел на печь.
Потом на Сафри.
Та тихо сказала:
— Тут хлеб.
Эти два слова удержали его на месте.