Интересы короны

— Пишут, что я на свободе. — Я перелистнула страницу назад. — Когда меня арестовывали, они не поскупились на целый столбец на первой полосе. С подробностями расписали и бракоразводный процесс, и Ньюгейт, и даже фасон платья, в котором меня вывели из дома. — Я отложила газету.— Лондон всегда умел расставлять акценты.

Мэри сочувственно поджала губы:

— Несправедливо это, миледи.

— Зато предсказуемо, — ответила я и взялась за яйцо. — Сплетни и дурные вести всегда занимают первую полосу. Оправдание же ютится на третьей, между лошадьми и театром.

Мэри сдержанно хмыкнула в ответ, и некоторое время мы ели в тишине, прерываемой лишь перезвоном серебряных ложек о фарфор. За окном окончательно проснулась Кинг-стрит: послышался перестук копыт одинокого всадника, кто-то звонко окликнул соседа через дорогу, а пронзительный детский голос что-то потребовал, не заботясь о приличиях. День разгорался, обещая быть душным и пыльным.

Закончив с завтраком, я поднялась в кабинет. Нужно было оставить распоряжения, прежде чем уехать. Я достала два чистых листа и быстро набросала текст. Первая записка предназначалась мисс Эббот: я извещала её о своем отъезде на два дня и просила в случае любых затруднений немедленно посылать к Финчу, а на самой пивоварне сохранять прежний порядок, не допуская внутрь посторонних. Вторая предназначалась самому Финчу: те же сроки, та же просьба присматривать за делами и краткое напутствие по Саутуорку — не подписывать никаких новых обязательств до моего возвращения.

Запечатав оба конверта горячим сургучом, я позвала Томаса. Его рыжая макушка возникла в дверях мгновенно, будто он дежурил на ковре в коридоре.

— Доставь это сегодня до полудня, — я протянула ему бумаги. — Сначала на Найтрайдер-стрит, затем сразу в Саутуорк.

— Будет исполнено, миледи! — Мальчишка сгрёб пакеты, лихо дернул картузом и исчез так же стремительно, как и появился.

Когда мы с Мэри вышли на крыльцо, карета уже ждала у парадного. Охрана, нанятая Диком несколько дней назад, была на своих местах. У дверцы замер Норт — с ним мне приходилось видеться чаще, и его невозмутимость всегда действовала успокаивающе. Миллер же, широкоплечий малый с тяжёлым взглядом, обычно сопровождал Мэри в её поездках, был ещё более немногословен, чем его товарищ, и сейчас лишь коротко коснулся полей шляпы. С этими людьми, привыкшими замечать малейшее движение в толпе, дорога до Кента казалась значительно безопаснее.

Мы сели в карету. Экипаж мягко качнулся, когда мы заняли свои места, дверца захлопнулась, и после короткого окрика Норта карета дернулась и покатилась по булыжникам.

За окном потянулся утренний Лондон. Кинг-стрит в этот час жила своей скрытой, будничной жизнью, которую редко видели господа: трубочист с лицом, серым от сажи, и лестницей на плече уже заканчивал обход, а к черному входу соседнего дома водовоз подкатил свою тележку, выкрикивая цену за ведро. На повороте к Пэлл-Мэлл нас на мгновение зажала толчея — разносчики газет и торговцы снедью сновали между экипажами, перекрикивая друг друга в надежде на случайный шиллинг. Мы сделали несколько остановок по пути на юг, прежде чем Норт придержал лошадей у лавки тканей «Харрис и сын».

Лавка только открылась, молодой помощник в безупречно чистом переднике еще снимал тяжелые деревянные щиты с окон, за которыми в утреннем свете золотился и переливался выставленный товар. Внутри царил прохладный сумрак, пропитанный запахом новой шерсти, дорогого красителя и воска, которым натирали прилавки.

Я выбирала не торопясь, придирчиво ощупывая каждый дюйм ткани. Отрез плотной шерсти цвета старой бронзы, теплой и добротной; из такой выйдет и отличное зимнее платье, и накидка. Второй отрез — практичная шерсть в мелкую елочку, серо-зеленая, как вереск в тумане. И напоследок я указала на рулон мягкого шелка цвета топленого молока, который скромно лежал в стороне. Помощник поначалу даже не предложил его нам, очевидно, приняв нас за дам весьма умеренных аппетитов.

Мэри смотрела на шелк молча, едва дыша.

— Это же.. это на выход платье, миледи, — наконец пробормотала она, опасливо коснувшись ткани самым кончиком пальца, будто боялась оставить след.

— Именно так, — подтвердила я, кивнув лавочнику, чтобы тот отмерял нужную длину.

Шелк оказался недешев — двенадцать шиллингов за ярд, шерсть ушла по два. Мэри при объявлении суммы заметно вздрогнула и принялась что-то судорожно пересчитывать в уме, глядя на то, как я выкладываю монеты на прилавок. Для нее это были не просто фунты и шиллинги, а целое состояние, воплощенное в гладкой, струящейся ткани.

— Упакуйте это как следует, — распорядилась я. — Нам предстоит долгий путь.

Помощник лавочника, чей тон моментально стал предельно почтительным, принялся ловко сворачивать отрезы в плотную бумагу, перевязывая их бечевкой.

У шляпочницы на Оксфорд-стрит мы задержались дольше, чем я рассчитывала. Мадам Пети — невысокая, стремительная, с булавками в кармане передника и острым взглядом опытного военачальника — немедленно взяла инициативу в свои руки. Поскольку мы искали вещь для женщины в летах, мадам Пети заставила Мэри примерять чепец за чепцом, оценивая, как та или иная отделка будет смотреться на лице более зрелом.

В итоге остановились на статной соломенной шляпке с высокой тульей и широкими полями. К ней мадам Пети подобрала ленты: простую белую и три ярда голубого шелка — для повседневных выходов, и пару ярдов вишневого — для церковной службы или больших праздников.

Мэри смотрела на коробку, которую бережно упаковывала помощница мадам Пети, будто в ней лежала корона королевы Шарлотты. А, выйдя на улицу, обернулась ко мне, и я на мгновение испугалась — сейчас расплачется, но она лишь шумно выдохнула.

— Миледи.. это всё слишком щедро.

— Возможно, — ответила я, поправляя накидку. — Однако твоя мать заслуживает достойного подарка. Идем, осталась последняя мелочь.

Парфюмерная лавка Пиера на Стрэнде была узкой и полутемной, заставленной флаконами так плотно, что пройти между прилавками можно было, только повернувшись боком. Воздух здесь был настолько густым от ароматов, что с непривычки слегка закружилась голова. Хозяин — маленький, юркий, с пышными бакенбардами и манерами оперного тенора — принялся выставлять перед нами образцы, рассыпаясь в комплиментах на ломаном английском.