В Глубине [ЛП

— Отец?

— Джош. Ты видела его после травмы?

— Мы не особо общались после расставания. Он в Миссури, и...

— Скарлетт.

Я сдаюсь и признаю: — Нет, не навещал.

Хотя слез, снова потекших по лицу, Лукасу было бы достаточно. Он обхватывает мои щеки ладонями и прижимается своим лбом к моему.

— Скарлетт, — повторяет он совершенно другим голосом — добрым, заботливым, полным всего того, что он бы мне отдал, будь это в его власти. — Я кое-что тебе расскажу, ладно? О чем я обычно не говорю. И после этого... мы больше никогда не будем к этому возвращаться. Но мне нужно, чтобы ты поняла. Хорошо?

Я киваю. Мой лоб трется о его — кость под кожей. Его веснушки на переносице сливаются в одно пятно.

— Моя мама умерла, когда мне было четырнадцать. Мы все знали, что это случится, но думали, у нас еще есть время. Врачи говорили... Неважно. Это случилось, когда меня не было рядом. Когда раздался звонок, я был в Дании — недостаточно близко, чтобы успеть домой. Это было сокрушительно по всем понятным причинам, но это еще и отравило мои отношения с плаванием. К тому моменту я был уже так хорош, что Олимпиада казалась делом решенным. Но после смерти мамы... я больше не

хотел

побеждать, я был

должен

. Мечта превратилась в повинность. Потому что, если я совершил нечто столь ужасное, как отсутствие в последний день жизни матери ради какой-то жалкой плавательной дисциплины, значит, плавание обязано быть самым важным в моей жизни, так? Только так я мог это оправдать. Только так мог простить себя.

Он держит мое лицо, глядя в глаза, и то, как он это говорит — это так в духе Лукаса: искренне, но взвешенно, печально, но терпеливо. Разум и сердце. Пен называла его «невозмутимым», но правда совсем в другом: Лукас прикладывает огромные усилия, чтобы скрыть то, что у него внутри. Не признать это было бы преступлением.

— Я

должен

был побеждать, и вдруг — я больше не мог. За несколько недель я прибавил по паре секунд к каждому заплыву. Физически не было причин быть таким медленным. Я убеждал себя, что нужно просто перетерпеть первые тренировки, первые старты. Но лучше не становилось. Я завалил отбор на Олимпиаду. И все в моей семье... они желали добра, но их советы были: «Не сдавайся», «Придерживайся режима», «Притворяйся, пока не получится». Даже отец, даже Ян... они были добры и терпеливы, но мне нужно было сделать шаг назад, а они этого не понимали.

Единственным человеком, который всё понял, была американская девчонка, с которой я познакомился на соревнованиях за несколько месяцев до этого. Мы один раз поцеловались и поддерживали связь. Она хотела быть моей девушкой, она мне нравилась, но я не видел смысла в отношениях на расстоянии, тем более в нашем возрасте. И вот я здесь, мне нужно уйти из бассейна, и единственный человек, который говорит, что это нормально — это Пен. Она звонила мне, писала, с ней было так легко говорить. И прежде чем я сам это осознал, она дала мне слова, чтобы я мог объяснить тренеру и семье: мне нужно завязать с плаванием на время. Что я, возможно, никогда не вернусь. У меня самого этих слов не было, она помогла мне их найти.

И я ушел. Настала Олимпиада, я её не смотрел. Я путешествовал. Проводил время с друзьями. Навестил Пен и решил, что после того, что она для меня сделала, я никогда не захочу потерять её как свою девушку. Но главное — я позволил себе оплакать маму и признать, как это хреново, что волею судеб я не смог с ней попрощаться. И когда я почувствовал, что готов, я вернулся в бассейн. Но только после того, как доказал самому себе: мне не нужно плавать, чтобы быть полноценным человеком. — Его большие пальцы вытирают мои щеки, снова залитые слезами. — Я вернулся не потому, что этого ждали, или чтобы кто-то мной гордился. Я сделал это, потому что мне больше не

нужно

было побеждать. Я этого

захотел

.

— То есть ты хочешь сказать... — постыдный, унизительный всхлип. — Что я не смогу снова прыгать из задней стойки, пока не... — снова всхлип. — Пока не стану прыгать только для себя?

Его приглушенное «Черт, нет» заставляет меня рассмеяться сквозь рыдания. — Я не психолог. Понятия не имею, как лечить блоки. Вы, прыгуны, делаете вещи, которые я едва могу осмыслить. То, что работает для одного, для другого — мусор. Но... — Он слизывает горячую слезу с моей щеки. — Я думаю, позволить себе просто

погоревать

— это отличное начало.

— Но я...

— Тебе не обязательно злиться на бывшего или на отца. Я злюсь за тебя. Но тебе нужно признать, что то, что случилось с тобой в прошлом году — это ужасно. Тебе было больно, и ты заслуживаешь времени, чтобы исцелиться не только физически.

— Но что если я никогда... Что если у меня не... — Я шмыгаю носом, не в силах облечь мысли в слова. — Кем я вообще буду без прыжков?

Тихое, едва слышное шведское слово выдыхается мне в волосы. Лукас усаживает меня поудобнее, моя кожа липнет к его коже. — Всё будет хорошо, детка. Что бы ни случилось, ты останешься собой. Что бы ни случилось, с тобой всё будет в порядке.

— Но что мне делать сейчас?

— А сейчас... просто поплачь. — Он глубоко вздыхает. Его вздымающаяся грудь, хрипотца в голосе, руки, гладящие мои волосы — всё это успокаивает не хуже идеально выполненного прыжка. — Я здесь, ясно?

Надеюсь, он прав. Не знаю, сколько еще я проплакала у него на плече, но когда силы иссякли, я уснула прямо у него на руках.