Страница 4 из 129
Но Барб перестраховалась, и мне повезло. Восстановление оказалось возможным. Я взяла академический отпуск на втором курсе. Отдыхала. Лечилась. Сидела на противовоспалительной диете. Вкалывала на ЛФК и растяжках так же рьяно, как монахиня на ночной молитве. Я визуализировала прыжки, лелеяла свою боль и всё равно приходила на тренировки. Наблюдала, как тренируется команда, вдыхала хлорку, глядя на мерцающую синеву бассейна — такую близкую, но недосягаемую.
Два месяца назад мне разрешили вернуться. И это было...
— Кажется, у меня есть идея, как решить твою проблему с языком.
Я подозрительно смотрю на Марьям. Но всё же подаюсь вперед — сама надежда и внимание.
— Ты предложишь мне принять ванну с кислотой?
— Выслушай меня: Латынь 201.
Я вскакиваю.
— Мне пора.
— Подумай, как это поможет, когда «Врачи без границ» отправят тебя в Древний Рим!
Я хлопаю дверью и ухожу на тренировку на сорок минут раньше — лишь бы не придушить соседку.
Нас поселили вместе на первом курсе, и, несмотря на злобность Марьям и мою привычку не менять вовремя рулоны туалетной бумаги, мы почему-то прикипели друг к другу. В прошлом году мы добровольно (кажется?) съехались в квартиру вне кампуса и только что добровольно (наверное?) продлили аренду еще на два года. Правда в том, что жить вместе нам просто и это почти не требует эмоциональных затрат. А для такой, как я — помешанной на контроле перфекционистки — Марьям просто подарок.
Сомнительный, но я его принимаю.
Аквацентр Эйвери — лучшее место из всех, где я тренировалась. Открытое небо, четыре бассейна, вышка. Здесь тренируются все водные команды Стэнфорда. В женской раздевалке сейчас блаженная тишина. Редкий момент: пловцы уже ушли, прыгуны еще не подтянулись. Ватерполистов недавно сослали в другое здание, о чем многие до сих пор вспоминают со слезами благодарности.
Я надеваю купальник, натягиваю сверху футболку и шорты. Завожу будильник и сажусь на неудобную скамью, обдумывая свой жизненный выбор. Ровно через десять минут телефон вибрирует. Я встаю, так и не обретя ни ясности, ни покоя. Иду в прачечную за полотенцем и слышу знакомый голос.
—...всё не так, — говорит Пенелопа.
Она стоит в коридоре в паре метров от меня, но не замечает.
— Совсем не так, — продолжает она. В голосе слышны слезы. Я помню этот тон — она так звучала в Юте, когда завалила прыжок и скатилась с первого места на девятое. — Нам это не подходит.
Ответ тише и глубже. Лукас Блумквист стоит перед ней — полуголый, руки скрещены на груди, очки на шее, в пальцах болтается шапочка. Он явно только из воды, с него еще капает. Трудно понять выражение его лица: то ли он злится, то ли это просто обычная суровость шведа. Я не слышу, что он говорит, но это и не важно — Пен его перебивает.
—...в этом нет смысла, если...
Снова низкий, рокочущий ответ. Я отступаю. Это не мой разговор. Не так уж мне и нужно это полотенце.
— Так будет лучше, — Пен наклоняется ближе. — Ты сам это знаешь.
Блумквист глубоко вздыхает. Плечи расправляются, делая его еще выше. Я вижу, как напряглась его челюсть, как дернулась голова, как перекатились мышцы на руках.
Угрожающий. Опасный. Страшный. Вот он какой. Рядом с ним Пен кажется крошечной и беззащитной. Мой мозг мгновенно переключается.
Плевать, мое это дело или нет. Я выхожу вперед, сверля Блумквиста взглядом. Пальцы дрожат, так что я сжимаю их в кулаки. Он раза в четыре сильнее нас с Пен вместе взятых, и это явно паршивая затея, но я спрашиваю:
— Пен, всё в порядке?