Страница 47 из 60
Дальше Малько начал рассказывать, что произошло с ним в последние часы. Ему позвонили ночью. Очень не хотелось просыпаться. Он долго не брал трубку, но потом рывком рванулся к тумбочке и дотянулся до телефона. Но в этот момент звякнуло разбитое оконное стекло, вспучилась подушка и из нее вверх полетели пух и пыль. Несмотря на сонное состояние, реакция у полковника была отличная. За доли секунды он понял, что это снайперский выстрел — попали туда, где секунду назад лежала его голова. Малько сделал еще один рывок и скатился за кровать.
Теперь его не было видно из окна, а значит, можно поговорить по телефону. Звонил дежурный. Он сообщил, что пять минут назад было совершено нападение на морг.
Удивительно, но полковник нашел пулю, которая предназначалась ему. Она прорвала подушку, прошила матрац и застряла в ковре. Пуля почти не деформировалась, и на ней свободно читалось слово «Месть».
Потом Малько рассказал о ночной поездке в морг, о вызове туда Дарьи Носовой, о подмене пули, извлеченной из Котенкова...
Последние слова полковник обращал только к Муромцеву, как к старшему группы:
— Спасите меня!.. Это группа мстителей, и они охотятся за мной... Сначала убили Аллу, потом Игоря, а теперь моя очередь.
— Я не понял, почему вы решили, что это группа.
— Их несколько человек, Муромцев! Я их вычислил. Налет на морг был за пять минут до выстрела в меня. Так?.. А между нами — пятнадцать верст! Этот мститель не Фигаро, чтоб быть и тут, и там... Их трое, или больше... Кто-то стрелял в меня, а двое были в морге.
— Но вы кого-то подозреваете?
— Еще вчера подозревал одного типа. А сегодня подозреваю всех!.. Вы слышали о нашем местном маньяке?
— Тот, который двадцать лет назад? Котенков его судил, а Алла Бакунина писала статьи?
— Да, Муромцев, это Дмитрий Асадов... Так вот, в этом деле я был следователем. Значит — я первая скрипка.
— Скажите, Павел Иванович, а этот Асадов действительно был маньяком? Он был виноват?
— Нет, Муромцев, он был не совсем виноват.
— Как это?
— Асадов совсем не виноват! Меня попросили, и пришлось подтянуть улики... У любого следователя таких случаев — пруд пруди!
— А кто вас просил?
— Не важно, Муромцев! Важно то, что Асадов в лагере погиб. Мне только вчера об этом сообщили... У нас с Котенковым десятки врагов. И Бакунина за эти годы многократно писала о Шадринске. «Мстителей» — предостаточно!.. Муромцев, прошу, придумай, как меня спасти.
— Мы подумаем... Павел Иванович, вы посидите, а мы погуляем, посовещаемся.
— Нет! Это вы сидите и обсуждайте, а я по окрестностям погуляю.
Нельзя сказать, что Малько вел себя подобострастно. Но он не смотрелся полковником в компании майоров и капитанов. Он вел себя как младший лейтенант. Он вскочил и быстрым шагом покинул комнату. Через окно было видно, что он пошел к реке. Но не туда, где рыбачил Боцман, а к березовой роще у причала...
Среди берез Малько немного успокоился. Он почему-то вспомнил, как в студенческие годы гулял с девушками по лесу, как обнимал их и тихо читал Есенина... Он подошел к дереву, прижался к стволу и начал вспоминать подходящие строчки. Но память переклинило — в голову назойливо лезла лишь одна фраза: «...как жену чужую, обнимал березку...»
Выстрела он не слышал. Но рядом с ухом задрожал и загудел ствол дерева. Малько отпрянул от березы и сразу увидел в белой коре идеально круглое пулевое отверстие. Пять сантиметров левее, и эта дырка была бы в его голове.
Полковник пригнулся, присел и рванулся к реке. Судя по всему, в него стреляли из ореховой рощи. Оттуда совсем не видна пристань, но Малько бежал зигзагами, путая следы.
Через минуту он уже запускал двигатель яхты...
* * *
Редактор «Народного дела» Семен Резников пытался изобразить злость, но это ему не удавалось. Он предвкушал успех и всенародную популярность. Таких сенсаций за всю жизнь журналиста — одна, две и обчелся!.. Но многое зависит от этого лохматого увальня, который стоит у дверей с понурой головой... Этот Зоркий совсем слепой! Он не умеет ловить удачу за хвост.
— Проходи поближе, Рихард. Садись к столу. Нечего дверь подпирать.
— Ничего, Семен. Я так постою.
— Ну, как знаешь. Была бы честь предложена... Твои статьи по убийству Бакуниной сделаны нормально. Но мне сорока на хвосте принесла, что у нас работают сыщики из Москвы. И они связывают с этим делом смерть Котенкова... Так, товарищ Рихард?
— Так! Я это знаю. Я даже знаком с московскими сыщиками. Но пока из этических соображений не даю все сведения в печать.
— Из этических соображений?!.. Думай, что говоришь! В нашей профессии — нет морали и нет этики! Ты должен душу заложить ради нескольких строчек в газете... Короче! Ты знаешь, что три часа назад похитили нашего начальника УВД?
— Кто похитил?
— Слабо соображаешь, Рихард... Бандиты его похитили!
— Где?
— Прямо в лесу... Малько был на рыбалке. Его скрутили, погрузили в служебный катер и вывезли в неизвестном направлении... Во — сюжет!
— Да, просто дикий Запад.
— Хуже!.. Что стоишь, Рихард? Беги к своим сыщикам, собирай материал. И — пиши, пиши, пиши!.. Завтра — вся первая полоса твоя...
* * *
Малько вел свою старую «Ниву» по заросшим лесным дорогам. Он был в шоке и каждую минуту повторял фразу из «Чапаева»: «Врешь! Не возьмешь...»
Оснований для шока было более чем достаточно! Два покушения в одни сутки — это явный перебор. Как-то день не задался...
«Нива» шла тяжело. Она была нагружена полезным товаром выше крыши. Матрац, одеяла, подушку, теплую одежду, посуду — все это он взял дома. В магазине пришлось покупать лишь свечи, еду и всякое питье.
Малько ехал в свой тайный «блиндаж», в свою берлогу... Пять лет назад на него напала хандра. Предстоял отпуск, а полковник не хотел даже думать о санатории или о других культурных местах отдыха. И тогда он погрузил в эту же «Ниву» палатку, инструменты, припасы — и поехал в дремучий лес... За месяц Малько избавился от своей меланхолии, самолично построил у ручья приличную хибару — покруче, чем у Робинзона Крузо.
Берлога Малько располагалась всего в тридцати километрах севернее Шадринска. Но об этой лесной сторожке не знал никто. Или почти никто... Несколько раз полковник использовал точку как место интимных встреч под шашлык. Женщины сюда приезжали разные, но все были взволнованы и даже возбуждены. Вряд ли они запомнили эти лесные дороги...