Страница 56 из 117
Саша пристально посмотрел на него. Отец выдержал этот взгляд.
– Я хожу в НИИ, – словно приняв какое‐то решение, медленно ответил Саша. – На тренировки. Чтобы научиться управлять тем, что я умею.
Мужчину охватил ужас. Это был его самый страшный кошмар, но это действительно все объясняло. Сердце застучало быстрее.
«Он правда там, он проник туда. Каким‐то чудом обошел охрану, системы, прошел мимо всех. Или… его впустили?»
– Я ведь говорил, что найду ответы сам, если не получу их от вас, – пожал плечами Саша. – И я их нашел. Уже поздно пытаться меня остановить.
– Что ты «нашел»? – еле выдавил Андрей Дмитриевич, чувствуя, как по спине катится пот. – О чем ты говоришь?
– Я все знаю, – просто сказал Саша. – И про тебя, и про твою работу. И про «Разлом».
Андрей сжал пальцами переносицу, пытаясь собраться. Нужно было прекратить это. Перевести разговор в другое русло. Его еще не поздно переубедить!..
– Саша, послушай, – с трудом начал он, подняв глаза на сына. – Я понимаю, что я виноват. Нет смысла отпираться. И я правда виноват – во многом, но все‐таки не во всем. Ты знаешь только одну версию событий! И понятия не имеешь, что было после того… инцидента. Что происходит сейчас.
Саша помолчал. Потом кивнул. Отрицать это было бы глупо.
– Представь панику… даже не в институте, а в верхах, – выдавил Андрей. Он уже не выглядел как суровый ученый. Он был обычным измученным, уставшим человеком, много лет тащившим на себе груз невероятной тайны. – Человек двадцать погибло на месте, еще больше покалечено. И на месте катастрофы – дыра. Не в земле даже, а в самом воздухе. И она не закрывалась. Такого никто никогда не видел. Она была как… живая рана на теле реальности. И нам просто приказали: «Разобраться». Не «закрыть» – «разобраться». Любой ценой. Понять, что это и как использовать.
Он умолк, глотая ком в горле, и посмотрел на сына – не ученым, а отцом, в глазах которого жило давнее, непроходящее отчаяние.
– А Соколов… Виктор Иванович… Ты его не знаешь. Он увидел в этом не провал, а шанс. Источник неизвестной энергии. Возможность прыгнуть на десять лет вперед в гонке, о которой ты даже не подозреваешь. «Мы не можем это закрыть, Колосов, – говорил он мне. – Значит, должны это понять и поставить себе на службу. Иначе нас отстранят, а сюда придут другие. Те, у кого руки не дрогнут. И они будут копаться здесь, не думая о последствиях». Он не злодей. Он просто… прагматик до мозга костей. Для него мир – шахматная доска, а люди – фигуры. И ты для него просто очередная ценная фигура. Или пешка, которой в любой момент можно пожертвовать. Он все сделает ради успеха, все!
– А что насчет Тамары Петровны? – уточнил Саша. Ровным, спокойным голосом, не выражающим никаких эмоций.
– Орлова… – Отец потер переносицу. – Она гений. Но даже она не понимает до конца, что такое этот «Разлом» на самом деле. И готова жизнь положить, чтобы изучить его вдоль и поперек, чтобы взять под контроль! Ей нельзя доверять, Саша. Никому там нельзя доверять. Для этих людей человеческая жизнь всего лишь ресурс.
Саша наклонил голову, задумчиво глядя на отца.
– Ты ведь тоже там работаешь, – произнес он без всякой интонации. – Ты – один из «них». Значит, и тебе доверять нельзя?
Удар пришелся точно в цель. Андрей Дмитриевич замер, ощутив, как почва уходит из-под ног. Все его хитросплетение полуправд и умолчаний рушилось от одного прямого вопроса.
– Я пытался защитить тебя! – Мужчина вскочил. Его голос сорвался на отчаянный крик. – Чтобы они не обратили на тебя внимания, чтобы забыли о тебе! Чтобы Соколов не поставил тебя в свой «проект» очередным расходным материалом! Я пытался сделать тебя… невидимым для них. Серым, обычным, ничем не примечательным. Да, таблетки глушили тебя, калечили, делали «странным» в глазах других. Но они же и прятали тебя! Я решил, что ты лучше будешь живым, но «чудаком», чем «здоровым» подопытным кроликом в их лабораториях! Как эта Зоя, которая восемь лет не видела солнца! Ты думаешь, мне было легко?! Видеть, как ты тускнеешь, слышать, как над тобой смеются, как плачет твоя мать? Но это была цена, которую мне пришлось заплатить! Цена твоей свободы!
Андрей выдохнул и медленно опустился обратно в кресло, за пять минут будто постаревший на десять лет. Даже ему самому казалось, что его слова звучат жалко, отвратительно. Все это время он чувствовал себя предателем, но гнал неприятные мысли прочь.
А теперь мысли – тени прошлого – наконец догнали его.
Саша молчал. Логика в словах отца была. Она оправдывала предательство заботой. Но что насчет других людей? Тех, кто тоже стал жертвами этого чудовищного эксперимента. Тех, кто погиб, кого искалечили, кого сломали. Отец согласился на все это – продолжал соглашаться каждый раз, утверждать предложения и проекты. Может быть, он пытался пойти по наиболее безопасному пути. Но безопасному для кого? Для них, для семьи? Или для всей страны?
Отец говорит, что боялся за него. А вдруг отец боялся, что Саша выйдет из-под контроля и сорвет все его планы?
Саша мог спросить. Мог задать очередной вопрос обвиняющим тоном, подловить на несостыковках, уличить во лжи и бесчеловечности.
Мог. Но не стал. Это больше не имело значения, потому что в своем отце Саша уже разочаровался.
И сейчас этот человек смотрел на него с такой тревогой во взгляде, словно от Сашиного прощения зависела его жизнь.
Простить его Саша не мог.
– Хорошо, – только и сказал он, поднимаясь. Его лицо напоминало каменную маску. – Теперь я знаю твою версию.
Потом он развернулся и ушел, плотно прикрыв за собой дверь. Дверь в его комнату закрылась с тихим, четким щелчком затвора, а не с грохотом, которого почти ждал Андрей Дмитриевич. Это спокойствие казалось страшнее любого скандала.
Мужчина остался в полумраке гостиной, где единственным источником света была холодная полоска под дверью в комнату сына. Он сидел в кольце своих невысказанных оправданий, чувствуя, как последние нити доверия, связывавшие его с сыном, только что оборвались окончательно.
Руки сами потянулись к лицу, как будто в попытке спрятаться от воспоминаний, – от этого холодного, оценивающего взгляда, который теперь будет смотреть на него всегда. Плечи Андрея Дмитриевича ссутулились, спина сгорбилась, и он весь как‐то съежился в кресле, стараясь стать меньше, незаметнее. Скрыться от приговора, который только что вынес ему собственный ребенок.
– Что же я натворил… – выдохнул он в ладони, и голос прозвучал приглушенно и сипло.