Страница 32 из 35
Глава 22
Я летел к своей ласточке на крыльях любви, словно душа моя вырвалась из клетки и устремилась к единственному человеку, ради которого стоило жить. Весь мир сузился до одной точки — до того места, где находилась моя любимая.
Перед отъездом я обратился к Леку, мой голос дрожал от нетерпения:
— Братан, сделай одолжение — узнай, как там бабуля. А я сейчас же еду за Милой в Пятигорск. Она же оставила тебе свой адрес?
— Да, я записал. Скину тебе его в СМС. Все будет хорошо, — успокоил меня Лек. — Беги к своей Миле.
Так я и сделал. Дорога казалась мне бесконечной. Каждая минута тянулась как часы, а каждый километр приближал меня к самому дорогому существу на земле. Руки тряслись на руле от волнения и предвкушения встречи.
По пути остановился у цветочного магазина. Нужны были не просто цветы — нужно было что-то особенное, что передало бы всю глубину моих чувств. Продавщица с пониманием улыбнулась, увидев мое лицо — должно быть, любовь была написана на нем огненными буквами.
— Сто красных роз, — сказал я, и голос прозвучал хрипло от волнения. — Самых красивых, самых свежих.
Когда я взял в руки этот огромный букет, сердце забилось еще сильнее. Розы источали дивный, пьянящий аромат — запах любви и надежды. Их алые лепестки словно горели в моих руках, как мое сердце горело любовью к Миле.
"Понравятся ли они ей? — мелькнула тревожная мысль. — Если не понравятся – куплю другие!
Рядом в магазине купил коробку самых дорогих конфет — изысканных, в золотистой упаковке.
"Для будущей тещи, — думал я с нервной усмешкой. — Может быть, хоть конфеты растопят лед ее сердца."
Представляю с каким лицом она встретит меня – похитителя своей дочери.
Поднимаясь на шестой этаж, я чувствовал, как с каждой ступенькой тревога растет. Ноги становились все тяжелее, а букет казался неподъемным. На площадке остановился перевести дух и впервые за весь день усомнился в правильности своих действий.
"А вдруг она не захочет меня видеть? — в мозгу пульсировала тревожная мысль. — Посмотри на себя в зеркало — хорош жених! Лицо избито, глаз заплыл, синяки не сходят. Настоящий красавец!"
Рука дрожала, когда я нажимал на кнопку звонка. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на всю лестничную площадку. Я жал на звонок долго, настойчиво, словно от этого зависела вся моя жизнь.
Наконец за дверью послышались шаги, и я весь сжался от напряжения. Дверь открылась, и передо мной предстала мать Милы — женщина средних лет с усталым лицом и настороженными глазами. Увидев меня, она сжала губы в тонкую линию, а взгляд стал откровенно враждебным.
— Явился! — тихо, но с такой яростью рыкнула она, что я невольно сделал шаг назад.
Ее голос был полон презрения и боли — боли матери, видевшей слезы своей дочери. Я понял, что Мила рассказала ей все, и теперь в глазах этой женщины я был чудовищем, заставившим страдать ее единственного ребенка.
— Это вам! — голос мой прозвучал неуверенно, когда я протянул коробку конфет дрожащими руками.
Мать Милы посмотрела на конфеты так, словно я преподнес ей ядовитую гремучую змею. В ее глазах читалось: "Думаешь, конфетками откупишься за все слезы, которые пролила моя дочь?" Она взяла коробку с таким отвращением, будто прикасалась к чему-то грязному, и швырнула ее на столик в прихожей. Конфеты со стуком упали на гладкую поверхность стола.
— Мама, кто там? — раздался до боли знакомый, любимый голос, и мое сердце подпрыгнуло от счастья.
Этот голос! Как же я соскучился по этому мелодичному звуку, который был слаще любой музыки! Мила была здесь, за этой дверью, совсем рядом!
— Никто! — рявкнула мать, пытаясь закрыть дверь прямо перед моим носом.
Но я не мог позволить этому случиться. Не сейчас, когда я так близко к своей любви!
— Мила! — крикнул я, упираясь плечом в дверь. — Это я! Дамир!
— Дамир? — В голосе Милы прозвучали удивление, радость и тревога одновременно.
Послышался топот быстрых шагов, и вот она уже кинулась к двери. Мать, недовольно пыхтя и бормоча что-то под нос, была вынуждена отступить.
И тут я увидел ее. Мою Милу. Мою любимую, мою жизнь.
Она стояла передо мной в простом домашнем платье, волосы растрепаны, лицо бледное, но такое родное, такое дорогое! А в глазах — слезы. Слезы радости или печали? Я не мог понять, но само то, что она здесь, живая, невредимая, заставляло мое сердце петь от счастья.
Мила осторожно, словно боясь причинить боль, провела нежными пальчиками по моему заплывшему глазу. От ее прикосновения по всему телу разлилось тепло, а я закрыл глаза, млея от удовольствия и блаженства. Господи, как же я соскучился по этим рукам, по этому голосу!
— Ты... ты в порядке? — прошептала она, и в голосе слышалась боль.
— Теперь да, — хрипло ответил я. — Теперь, когда я вижу тебя, все в порядке.
Сердце пело от счастья. Моя Мила была жива, была рядом, смотрела на меня теми же любящими глазами! Я протянул ей огромный букет роз, и она с наслаждением вздохнула аромат цветов. Положила его на столик и повернулась ко мне.
— Ты уже познакомился с моей мамой? — спросила Мила, и в голосе прозвучала смесь извинения и легкой иронии.
— Да, очень рад знакомству, — ответил я, стараясь звучать как можно вежливее, хотя мать Милы сверлила меня взглядом, полным неприязни.
Мать Милы покраснела от злости, и я понял, что моя дипломатичность только больше разозлила ее.
— А я не очень! — процедила она сквозь зубы.
Нужно было что-то делать. Эта женщина могла стать серьезным препятствием для нашего счастья, и я должен был найти к ней подход.
— Вы меня плохо знаете, — сказал я максимально искренне. — Вот познакомимся получше, и, обещаю, я буду самым любимым зятем на свете. Я сделаю вашу дочь счастливой.
Мила смотрела на нас с нежной улыбкой, в которой читались и любовь ко мне, и привязанность к матери, и надежда на то, что мы найдем общий язык.
— Мам, ну я же просила... — тихо сказала она, и в голосе слышалась мольба.
Значит, они уже говорили обо мне. Мила просила мать принять меня, а та сопротивлялась.
— Просила она! — взорвалась мать, и вся боль, накопившаяся в сердце, вырвалась наружу. — Ты моя единственная дочь! Я двадцать лет растила тебя, оберегала от всех бед и невзгод! И кому я должна отдать тебя в руки? Этому... этому басурманину?!
Последнее слово прозвучало как ругательство. Я понял, что дело не только во мне лично — религиозные и культурные различия тоже играли роль.