Голая правда

«Он мой», – сказала Женька при посторонних, принимая в своём доме гостей. Сказала так, как будто он – ее любимая игрушка, которую хотят несправедливо отобрать. «Он мой, спроси у него сама», – сказала она, и ее густо накрашенных губ коснулась торжествующая улыбка. Ощущение обречённости остро заточенным ножом полоснуло по сердцу Марго. «Ну ладно, подружка, – делано весёлым голосом бросила тогда подогретая винными парами Маргарита, рисуясь перед собой и перед немногими свидетелями их разговора. – Я дарю его тебе на день рождения». Тогда они, помнится, даже выпили по бокальчику по этому поводу.

Игрушка – Владик Пансков, начинающий, только после училища, актёр, обрела себе новую хозяйку. Юный херувимчик, хорошенький мальчик, чьи слабые мускулы и почти безбородое лицо выдавали в нём тонкую натуру потомственного интеллигента, нуждался в опеке сильной и влиятельной женщины. Владик не протестовал, попав под покровительство набирающей обороты Шиловской. Ее всё увеличивающаяся сила и влияние в столичном бомонде не оставляли ее противницам никаких шансов на успех.

Впрочем, тонкорукий Владик был не в состоянии возмутиться фактом дарения собственной персоны. Он, хотя физически присутствовал при разговоре, в котором его судьба мягко и безболезненно решилась, в бесчувственном состоянии покоился на кожаной кушетке в новой квартире Шиловской, свалившись после взрывоопасной смеси водки и шампанского.

– Посмотри, какой милашка. – Женька мягко и интимно взяла Маргариту под руку и потащила к кушетке. – Он похож на Амура-переростка, ты не находишь? Помнишь скульптуру Джулио Картари «Амур и Психея» в Летнем саду? Смотри, да у него греческий профиль, ноги Гермеса, голова Давида, торс Аполлона. Беру, заверните… Я поставлю его на шкаф и скажу Марии Фёдоровне, чтобы она ежедневно смахивала с него пыль. – Играя, она собрала в горсть разбежавшиеся по валику кушетки золотистые кудри юноши и несильно потянула.

Владик в пьяном забытьи по-детски зачмокал губами и явственно икнул. Евгения расхохоталась и схватила Марго за руку.

– Он прелесть, правда? Ему пойдёт роль пажа королевы. Но тебе я его не отдам, какая из тебя королева, Марго! – Она совсем развеселилась и стала тормошить растерявшуюся от ее натиска подругу.

В голове у Маргариты тогда мягко шумело, как будто там лопались пузырьки шампанского, весёлое бесшабашное настроение овладело ею, и мир казался прозрачным, лёгким, невесомым, как воздушный шарик, – отпусти нитку, и он плавно улетит в голубую безоблачную сферу. Слова Женьки она восприняла как забавную игру, вполне уместную на вечеринке. «Пьяный, вполне безобидный бред, завтра всё забудется». И Марго хохотала вместе с лучшей подругой над сонными чмоканьями пьяного Владика. Но всё же можно было заметить, что Шиловская кристально трезва. Она только изображала слегка захмелевшую хозяйку дома. Представляла умело, ничуть не переигрывая, имитировала, как играла бы на сцене. Впрочем, она всю свою жизнь отыгрывала, как роли в спектаклях.

– Нет, как на премьере, – неожиданно для себя произнесла вслух Марго и испугалась своего негромкого голоса. Он прозвучал в ее квартире как чужой.

Марго стало жутковато. «Надо пропустить рюмашку, – подумала она. Правда, не в ее правилах пить перед работой. Но сейчас выпить просто необходимо. – Кажется, в ближайшие дни моя жизнь изменится кардинальным образом. Дай-то бог!»

Маргарита достала из бара тёмно-зелёную бутылку, невесть как попавшую в дом, и отпила прямо из горлышка. Терпкий вкус с нотками карамели, специй и, кажется, цитрусовых. Села на диван. Внезапно ей стало весело. Она почувствовала давно забытое ощущение освобождения. Конечно, еще не полного, не абсолютной свободы, скорее свободы частичной, как будто она находилась в скорлупе, скорлупа только что треснула, и в спёртый тугой затхлый воздух замкнутого пространства ворвалась свежая струя, пахнущая скошенной травой и яблоками, показался кусочек ясного неба – скоро будет всё по-другому, только не надо торопиться… Не надо…

Какая-нибудь двадцатилетняя дурочка, услышав о гибели могущественной соперницы, конечно, не выдержала бы, сорвалась, рванула бы звонить по телефону и торжествующе кричать в трубку: «Я знаю, ты теперь свободен, возвращайся ко мне!» Нет, она так не будет делать. Смерть заклятой подруги удачно расставила точки над «i».

Маргарита зябко передёрнула плечами – чёрт, что за мысли! Она с облегчением положила голову на спинку дивана. «Ну и что, я одна, никто не узнает о том, что я думаю, напиваясь в одиночку дурацким… – Марго взглянула на бутылку. – Вермутом. «Martini Rosso», сладко-горький. Да, у меня есть время собраться, есть время всё обдумать, взвесить и рассчитать. Хорошо, что известие застало меня, когда я была в одиночестве. Сегодня мне никто не нужен, даже он. – Она улыбнулась и выдернула шнур телефона из розетки. – Пусть звонят, пусть соболезнуют, пусть волнуются – меня нет дома!» Она налила тёмно-рубинового вермута и, откинувшись на диванную подушку, поставила бокал на грудь. Щуря в улыбке прозрачные кошачьи глаза, Марго наблюдала, как колебания жидкости в бутылке постепенно затихали, пока не исчезли совсем. Итак, она поведёт себя совсем не так, как от нее ждут. Она не будет звонить ему и кричать в трубку торжествующие слова. Но она не станет делать противоположного – не будет рыдать, изображая тяжёлое горе.

Ни для кого не секрет, что отношения Величко с Шиловской в последнее время были не совсем гладкими. И даже, как знали только близкие знакомые, – колючими. Поэтому не будет ни демонстрации глубокого горя, ни демонстрации кощунственной радости, нет – только скорбь, только торжественная негромкая скорбь будет сейчас ей к лицу. Да, именно это чувство, которое они, студенты театрального, когда-то старательно представляли на этюдах по актёрскому мастерству, драпируясь для придания античной торжественности в ниспадающие крупными складками ткани. Кого из древних героинь она тогда пыталась изобразить? Федру? Андромаху? Клитемнестру?