Страница 55 из 70
Все сидели затаив дыхание.
— Громобой. Твой гнев был слишком честным и слишком громким для тихих приемных, где творились подлости.
— ТАК И ЕСТЬ! — рявкнул гном.
— И я благодарен тебе за это, Гром, — сказал Сайрон, и в его голосе прозвучала легкая усмешка. — За то, что ты не научился молчать, когда видел несправедливость. И за то, что теперь ты направляешь свою ярость не на разрушение, а на создание — пусть даже через контролируемое разрушение старого хлама.
Эльфийка ахнула, поняв, что она будет следующей, когда дракон посмотрел на нее.
— Лаймариэль… “синдром отложенной жизни” — это не лень. Это надежда, что когда-нибудь наступит время, когда можно будет жить, не притворяясь.
Девушка расплакалась, тихо и бесшумно.
— Благодарю тебя, Лайма, за твое терпение. За то, что ты ждала этого момента — момента, когда можно наконец начать жить по-настоящему. И за то, что ты учишь других, что никогда не поздно начать.
Похлопав по плечу, сидящего рядом мужчину, Сайрон продолжил:
— Аларик, твоя вина — это реакция здоровой совести на мир, где ее почти не осталось.
Вампир открыто улыбнулся, посмотрев Сайрону в глаза.
— Спасибо тебе, Аларик, за твою совесть. За то, что ты не позволил ей полностью умереть, даже когда весь мир говорил тебе, что она — слабость. И за то, что теперь ты помогаешь другим находить свет даже в самой глубокой тьме.
— Моя благодарность взаимна, господин Мортигор, — опустив голову в поклоне, ответил вампир.
— Кассиус, Веста, Нихилистрон… ваше “нет”, обесценивание и ваш нигилизм — это не пороки. Это искалеченные защитные механизмы тех, кто слишком хорошо разглядел тщетность системы и был ею раздавлен.
Трое “негативистов” молча переглянулись, и впервые в их глазах не было привычного скепсиса, а было что-то похожее на изумление и… признательность.
— Я благодарен вам всем троим, — продолжил Сайрон. — Кассиус — за твое “нет”, которое заставляло нас искать лучшие решения. Веста — за твое обесценивание, которое на самом деле было высочайшей планкой качества. Нихилистрон — за твой нигилизм, который в итоге привел тебя к простой мудрости: даже если все бессмысленно, печенье с шоколадом все равно стоит испечь.
Он говорил про леди Эхо, благодаря ее за то, что ее эхо стало не проклятием, а мостом между прошлым и настоящим. Про мистера Фантома, ищущего игрушку — благодарил его за то, что его поиск напоминал всем о важности простых детских радостей.
Серафину Плаксу — за то, что ее слезы омывали старые раны, давая им начать заживать. Про Брута с его травмой брошенности — благодарил за его преданность, которая, будучи направленной в нужное русло, стала опорой для многих.
Про мисс Тик-Так, чьи остановившиеся часы стали точным метрономом для тех, кто потерял чувство времени в хаосе страданий.
Каждому уделил несколько слов, в которых было понимание, признание и благодарность.
Глубокая, искренняя благодарность хранителя этой тюрьмы к тем, кого он когда-то считал своими узниками, а теперь видел своими спасителями.
Наконец, его взгляд упал на Искрика. Дракончик сидел, затаив дыхание, выпучив на Сайрона огромные глаза.
— Искрик… — голос Сайрона дрогнул, впервые за весь вечер. — Мой маленький и верный друг. Я нашел тебя на пепелище твоего клана, который был “случайно” стерт с карты во время одной из кампаний по “наведению порядка”. Твой огонь был единственным, что осталось от них. И я надел на тебя этот ошейник не чтобы наказать. А чтобы… дать тебе время. Чтобы твой огонь не сжег тебя самого от горя и ненависти. Чтобы ты научился жить с этим пламенем.
Он сделал паузу, и его голос стал еще тише, еще теплее.
— И я благодарен тебе, Искриус. Более чем кому-либо. За то, что ты простил мне этот ошейник. За то, что ты научился не сжигать, а согревать. За каждый безопасный костер, который ты развел. За то, что ты, будучи самим порождением огня, научил меня, ледяного дракона, что такое настоящее тепло.
Искрик издал тонкий, сдавленный звук. Потом он сорвался с места и, забыв про все на свете, бросился к Сайрону, вцепившись чешуйчатыми лапками в его рубашку.
— Я знал! — всхлипывал он, зарывшись мордочкой в шею дракона. — Я всегда знал, что хозяин не бесчувственный! Я знал!
Сайрон, замерший на секунду от неожиданности, медленно, очень осторожно обнял маленького дракончика одной рукой, прижав его к себе. Он закрыл глаза, и в свете костра мне показалось, что по его щеке скатилась одна-единственная, почти невидимая слеза, испарившаяся, не достигнув подбородка.
Потом он поднял взгляд и нашел меня.
— И вот, — тихо сказал Сайрон, хриплым голосом. — Можно сколько угодно жалеть о прошлом. О потерянном положении, о сломанных судьбах, о веках, проведенных в этой ледяной пустыне. Но я сейчас посмотрел на вас всех. На то, во что вы превратились, несмотря ни на что. И я понял одну вещь.
Он не отводил от меня глаз. В его синих глубинах пылало целое пламя — не ледяное, а живое, обжигающее.
— Если бы мне предложили прожить последний месяц заново, — произнес он четко, чтобы слышал каждый, — и что-то в нем изменить… я бы ничего не стал менять. Я бы снова вышел в тот коридор, злющий, как черт. И снова, не раздумывая бы, похитил тебя из Сознания, Саншайн.
В зале ахнули. Я почувствовала, как слезы хлынули из моих глаз ручьем, но я даже не пыталась их смахнуть.
— Потому что ты, Летиция Саншайн, — сказал он, вставая и подходя ко мне, и его слова звучали как самая странная и самая прекрасная клятва во всех мирах, — со своим дурацким желтым платьем, розовыми туфлями, печеньками и невыносимым, ослепительным, упрямым светом… ты лучшее, что когда-либо случалось со мной за всю мою долгую, ледяную жизнь.
Он сделал паузу и протянул мне руку. Не думая и секунды, я взяла ее и поднялась ему навстречу. Где-то прозвучал знакомый щелк, но я уже не слышала его, потому что полностью утонула в небесной синеве драконьих глаз.
— И я благодарен тебе за каждый твой дерзкий взгляд в мою сторону, — медленно наклоняясь ко мне все ближе, шептал Сайрон. — За каждую нелепую идею. За то, что ты не испугалась меня. За то, что ты увидела в нас — во мне — не монстров, а людей. За то, что принесла сюда не просто перемены, а… жизнь. Настоящую, шумную, неидеальную, теплую жизнь. Ты разморозила не только эту академию. Ты разморозила меня. И я люблю тебя, Летти!