Страница 8 из 11
Он подумал и принял эту мысль, в его сердце опять загорел белый огонек, а ниже красный. Я победно улыбнулась.
Оставшиеся дни путешествия пролетели вереницей, абсолютно похожие друг на друга. Безумные ночи в красном огне и блеклые, сонные дни. Увы, я слишком поздно поняла, что беру от него слишком много, в Париже тоже бывало, что всю неделю подряд я проводила ночи с одним и тем же, истощая его, но потом все равно находился кто-то другой, и я не успевала причинить непоправимый вред. А тут за пару дней до Нью-Йорка, у меня как будто глаза открылись, мой источник, мой спаситель был бледен до голубизны и неимоверно худ. Я как смогла, попыталась вернуть ему жизнь, вливала силу, но она таяла в нем, не принося пользы. Когда я расплакалась от бессилия, он как будто прочитал мои мысли.
— Не плачь Пати, ты должна видеть хороший сон, — нежно сказал он, — А вот я не хочу просыпаться.
Последнюю ночь мы просто лежали в объятиях друг друга, а я пыталась отогнать мысли о том, что совершила тяжкий грех. Никто: ни белые, ни черные, ни даже вампы, не смеют платить злом за бескорыстное добро, а я убила человека, спасшего меня, помогшего мне пережить эту ужасную поездку. Это я должна была бы сходить с трапа бледной тенью, полутрупом, а не он. Единственное, что меня хоть немного извиняло это то, что совершила я этот грех по недомыслию, просто от глупости своей не зная, что творю.
Учитывая, что разум мой тогда был еще детским, я быстро утешилась и постаралась забыть о том, что было. Много позже, когда я повзрослела, память подсунула мне этот случай, заставляя в полной мере осознать, что я совершила. Я убила людей без счету, одних мужей я извела то ли шесть, то ли восемь, но все те смерти были «согласно равновесию». Старые, развратные богачи хотели иметь молоденькую горячую женушку — да пожалуйста, но за все надо платить, и их платой были годы, которые они могли бы прожить, но не прожили, ну и деньги, которые я получала после их смерти.
Но смерть того высокого и худого юноши — это мои боль и позор, наверное, навсегда.
По приезду я как-то сразу нашла человека, взявшего на себя заботу обо мне, так что первые пару лет прошли легко. Я выучила язык и освоилась. Нью-Йорк не обманул моих ожиданий, здесь не было сильных filii numinis, но было полно вампов, причем не только шушеры, а и сильных. Но поскольку я ночью сидела дома, а они днем валялись бездыханными трупами, то мы друг другу не мешали. Однажды сильный вамп наведался ко мне, и мы поговорили через закрытое окно. Я попугала его своей «белизной», он заверил, что местная община не сошла с ума, чтобы пакостить белой filius numinis, а чтобы не было досадных недоразумений, он мне посоветовал ставить метки на слуг, хотя бы временные, дабы моих людей не сожрали ненароком. На том и разошлись, и с вампами я не сталкивалась несколько десятилетий, вплоть до того момента, когда стала изредка посещать собрания Совета, а было это уже после окончания второй мировой.
Да, первые пару лет прошли безоблачно, но потом человек, заботившийся обо мне, о материальной стороне моей жизни, Джарис, вдруг заболел какой-то инфекцией и умер. Я пыталась ему помочь, делясь силой, но это его не спасло. Так появилась первая задача — научиться лечить людей. Ведь мало того, что хороших людей, готовых заботиться не только о себе, не так уж много, к ним привыкаешь, начинаешь относиться к ним как родственникам, а они… умирают. Ладно бы от старости, но вот так как умер Джарис — такого допускать нельзя.
Над моей нью-йоркской жизнью всегда витала тень — опасение, вернее легкий страх, что может появиться КТО-ТО и заявить «Я здесь самый сильный и все кто слабее подчиняются мне». Именно это опасение не давало мне жить легкой, бездумной жизнью, какой я жила в Париже. Это опасение заставляло меня штудировать мои фотокопии, единственный груз, который я вывезла с собой из Старого Света. Это опасение заставляло меня накапливать деньги, меняя мужей. Замена мужей заставила научиться изменять внешность не только гламором, а по настоящему, на телесном уровне. И так далее одно за другим — страх, что кто-то потребует подчинения, заставил меня расти и взрослеть, заставил идти на рискованные эксперименты и совершать ошибки, такие, как с Руфусом. Но в конце концов за сто с лишним лет я стала одной из самых сильных filius numinis в Нью-Йорке, и по старой въевшейся привычке продолжаю скрывать свою силу, как в детстве скрывала vis-зрение.
Такая скрытность не раз выручала и даже спасала меня, хотя с другой стороны, однажды все же случилось то, чего я так опасалась. Сразу после отмены сухого закона в Нью-Йорк приехал Седрик Мэдоу молодой, амбициозный и довольно сильный divinitas, он быстро обрел вес в Совете и превратил аморфный номинальный орган в действующее орудие управления. Перед второй мировой он уже был фактическим главой Совета, более старые и сильные filii numinis уступили ему этот пост, и не жалели об этом — Седрик не зарывался и отстаивал не только свои интересы, а интересы filii numinis в целом. Я участвовала в заседаниях Совета крайне редко, только если вопрос напрямую или косвенно затрагивал меня, до остального мне дела не было, впрочем, так к Совету относилось большинство. И вот не знаю, какая муха укусила Седрика, но он начал, что называется, подбивать клинья. Был бы на его месте кто другой, я б в крайне грубой форме объяснила нежелательность ухаживаний, но портить отношения с главой Совета не хотелось. Я никогда за исключением одного раза не занималась, как сейчас говорят сексом, с не-людьми. Хоть filii numinis, хоть сотворенные — это табу. Это слишком опасно. И тогда, в Париже, именно намек на секс меня напугал больше всего и заставил налиться чернотой. Когда ты впускаешь кого-то в себя или сам входишь через поцелуй, или иначе, ты напрямую стыкуешься с ним vis-системами, это битва без щитов, закрыться не получится, можно только задавить собственной силой, или быть задавленным. Все не-люди используют секс в ритуалах принадлежности и подчинения, мохнатые — принимая кого-то в стаю, вампы принимая новичка или «птенца» в круг. Даже filii numinis, заключая брачный договор, скрепляют клятву глубоким поцелуем, во время которого ставится взаимная метка-связь. Если меня заинтересовал кто-то из мужчин, то я целую его в губы, при этом оставляя в нем этакий крючок, если мой избранник серьезно любит другую, или же истово верует в Единого, то его чувства или вера растворят мою метку, ежели нет — то она притянет его ко мне. Секс позволяет мне раскачать его, заставить генерировать силу и помогает собрать ее всю до капли, когда она выплеснется из него с сексуальной разрядкой. Да, это абсолютно неромантично, это просто процесс питания — он может быть красивым и приятным, а может быть мерзким, как у тех же вампов. Но не все не-люди столь отрицательно относятся к сексу с себе подобными, скорее наоборот, это я исключение. Белые divinitas выбравшие второй силой зеленую берут ее как правило у флерсов, черные — у мохнатых, и берут ее во время секса, это нормально.
И вот, учитывая подобный расклад, интерес Седрика, черно-зеленого, меня, мягко говоря, не радовал. Ему явно хотелось не секса как такового, ему хотелось подчинить меня, сделать своим источником. Возможно, он хотел начать работать с пока чужой ему красной силой, чтобы овладеть всеми тремя в равной степени, как это и положено сильному filius numinis. Возможно, он не желал мне зла, считая меня почти суккубом, то есть очень слабенькой и нуждающейся в защите и управлении. Возможно, будь на моем месте другая, не свихнутая на собственной независимости особа, для него все сложилось бы наилучшим образом, но… Когда я поняла что он не намерен отступать, то назначила встречу, он воспринял это как капитуляцию, а я получила пару спокойных дней отсрочки, за время которых я накачалась белой и красной силой просто «по маковку».
И вот поздним вечером я впервые попала в его загородный дом — особняк. Меня встретил вышколенный дворецкий-оборотень, а в гостиную провела якобы служанка — развратная хамка, тоже мохнатая. Такой прием я восприняла как дополнительное оскорбление, ведь Руфус и тетушка по приезду всем разболтали, что мою мать загрызли оборотни, и считалось, что я тоже боюсь этих тварей. Но я не боюсь мохнатых, однако не спешу никого разубеждать. Я с полчаса прождала в гостиной, не знаю, чего хотел этим добиться Седрик, но мне это было на руку, я успела привыкнуть к атмосфере дома и духу оборотней, и почувствовала себя вполне уверено. Когда наконец хозяин дома появился, он буквально давил своей черно-зеленой силой, он был в ней как в коконе, я немного подивилась такому, потому что сама собрала все внутри себя, а снаружи еще и щитами прикрыла, чтобы не приведи Свет, он не увидел насколько я полна. Мы повели какой-то пустой разговор, во время которого я всматривалась в Седрика, пытаясь понять, дурит ли он меня, или действительно полон лишь наполовину и вывел главный резерв за пределы себя. Очень быстро он перешел к делу, прямо в гостиной… Сочетая грубость и угрозы с обещаниями, что не сделает мне ничего плохого, он придавил меня к дивану пытаясь поцеловать, я вывернулась — поцелуя мне надо было избежать любой ценой, и он оставил намеки на приличия, решив взять меня силой. Мы оказались на ворсистом ковре, он разорвал мне платье на груди, задрал широкую юбку, и завозился, пытаясь сорвать мое белье, я же сопротивлялась для видимости, чтоб он не заподозрил неладного. Я понимала, что он нанесет энерго-удар, как только войдет в меня, мне нужно было ударить первой. Успокоенный моим слабым сопротивлением, он чуть отвлекся, чтобы разобраться со своей одеждой, и тут я поднялась к нему и впилась поцелуем, вливая белую и красную силу и вместе с ней пытаясь про себя четко и осознанно произнести фразы подчинения. Первые мгновения он был ошарашен и поддался, но потом начал сопротивляться. Я повалила его навзничь и оказалась сверху, завершив то, что он начал. Атакуя его чуждой силой и сверху и снизу, я все пыталась проговорить формулу для рабской метки, чтобы сила, которую я вливала, не просто бурлила в нем выгорая, а зафиксировалась и приняла форму. Седрик наконец догадался применить простую физическую силу и попытался отбросить меня, но я намертво вцепилась в него, мы, слившись в единое целое, катались по полу, обрушивая на себя стулья и невысокий столик. Не знаю с какой попытки, но наконец первая фаза рабской метки была пройдена «Ты не можешь скрывать свои мысли от меня, ты подчиняешься мне во всем, исполняешь мои приказы и по слову и по духу», я явственно увидела белый шнур, идущий от меня к его рацио-центру. «Прекратить сопротивление!» — несколько раз крикнула я, конечно же, пока метка не поставлена полностью, она не будет работать, но и этого хватило, чтоб осложнить положение Седрика, кусочек метки дергал его, отвлекал его мысли на себя, давая мне секунды для борьбы. Я вбивала в него вместе с движениями моего тела силу, пытаясь пробиться к сердцу, и он обмяк, уйдя в себя пытаясь переварить чуждую силу и наскрести свою, чтобы швырнуть в меня. Я была на исходе, и он это тоже чувствовал, ему достаточно было просто продержаться еще несколько минут, продержаться и переварить то, что я влила. Воспользовавшись затишьем, я опять поймала его рот в поцелуе и из последних сил рванула шнуром-меткой в сердце на удивление четко сформулировав приказ «Мои печали — твои печали, мои радости — твои радости, любая мысль во вред мне отзовется страшной болью». С последней каплей моей силы влитой в метку, проткнувшую сердечный центр, Седрик выгнулся от боли и взвыл раненым зверем. Я мешком свалилась с него, пытаясь отдышаться и не упасть в обморок от потери сил. Открылась дверь и вбежали мохнатые — та сука-горничная и молодой волк, которого я не видела до этого. Откуда только силы взялись, я тут же прижалась к Седрику со спины и скомандовала «Прикажи, чтоб они вышли!». Он опять взвыл, волки дернулись к нам, в ответ я зашипела как кошка.