Страница 7 из 11
И я ушла. Не оглядываясь. В церкви я намочила платочек и обтерла книгу стараясь сама не вымочиться в святой воде, метка потускнела и почти пропала, но было ясно, что со временем она восстановится, отлично, значит, еще раз протрем святой водой.
Дорогу до Парижа не помню совсем, о самом Париже помню лишь вечернее солнце в маленьком кафе и абсент — его все пили, о нем все говорили… Хорошо помню, как впервые попала к фотографу, это чудо — человек замирает, а потом он на картинке как живой, так похоже не нарисовать, как ни старайся. Я сразу поняла, чем это чудо может мне помочь — книгу фотографировать легче, чем человека, она не шевелится. Молодой парень, фотограф, которого я попросила об этом, сначала рассмеялся, а потом задумался. Мы сошлись в цене, он несколько дней потренировался на какой-то своей книге, а потом я принесла свою. Вместо одного довольно увесистого тома я получила три тяжеленные стопки, но была счастлива — эти стопки были МОИ и принадлежали мне. Я пошла в общественную библиотеку и оставила там отцовскую книгу на самой пыльной полке.
В Париже я совершенно точно прожила больше одного года, потому что помню, что одна зима была теплая, а следующая за ней — лютая. Довольно легко я перестроилась с зеленой силы на красную, и прекрасно себе жила в нескончаемой круговерти пирушек и бурных ночей среди непризнанных художников, танцовщиц кабаре и прочей бедной, но веселой и охочей до любви братии.
До одного вечера, когда в наш довольно нищенский кружок не забрел старый и сильный filius numinis. У меня, не смотря на очень слабые изначальные данные, имелся один большой бонус, полученный при рождении, или данный мне сразу после него — не знаю, но я, сколько себя помню, всегда могла ВИДЕТЬ силу, у меня всегда было vis-зрение, и я опять же не знаю почему, всегда скрывала это свое умение. Когда соседка с восторгом прошептала мне в ухо «Ты глянь, глянь на него…», я по привычке переключилась на vis-зрение и глянула на богатого красавца лет тридцати пяти. И опять, как тогда в поместье, покрылась холодным потом, он буквально бурлил белым и красным, щедро разбрасывая красные искры девушкам и собирая их «ответы» на себя. Мы встретились глазами и я сбежала. Он быстро нашел меня, моя комнатушка была над залом.
— Суккуб, а дани не платишь, — зло сказал он, войдя.
— Я не суккуб, — ответила я, стараясь вызвать зеленую силу, мне это удалось, я приготовилась защищаться.
В ответ он расхохотался.
— Да… теперь вижу. А вот почему на тебе нет семейной метки, а девочка? Ты еще слишком мала и слаба, чтобы жить одной, — говоря это, он обволакивал меня красным, но я не сдавалась, представляя что мы стоим в моем любимом месте под старым мощным дубом и дерево питает меня и защищает.
— Хм… — он озадачено хмыкнул, — В любом случае малышка, ты промышляешь на моей территории, значит должна платить, так или иначе, — тут он плотоядно улыбнулся.
— Не подходи, — ответила я, четко понимая, что буду драться с ним до смерти. — Я тебе не помеха, я ведь кормлюсь с мужчин, а ты с женщин.
— Ты не поняла, глупышка, я здесь самый сильный и все кто слабее подчиняются мне. И ты будешь подчиняться.
— Я никому не буду подчиняться! — выкрикнула я, наливаясь чернотой, готовая вгрызться ему в глотку. В его глазах мелькнула неуверенность и что-то похожее на испуг.
— Посмотрим, — бросил он и ушел.
А я без сил осела на пол, черная сила выела все мои внутренние резервы, а отчаяние, охватившее меня, не давало восстановиться. «Я никому не буду подчиняться» эта мысль билась в пустой голове. На мое счастье ко мне в комнату заглянул один из художников, когда он уснул обессиленный, я обрела возможность думать.
— Надо уехать туда, где нет сильных filii numinis, — решила я, — где-то должно быть такое место, и его надо найти.
Очень скоро я узнала про Соединенные Штаты Америки, молодую страну, недавно пережившую гражданскую войну, и теперь опять принимающую всех, кому нет места в Старом Свете. Я решила, что это то, что нужно. Я попытаюсь осесть в Нью-Йорке, но если меня оттуда выдавят, как выдавливают из Парижа, уйду в дикие земли, где нет людей и, говорят, первозданная природа. Да, красная сила достается легко и приятно, но и зеленая имеет свои плюсы.
Какое-то время ушло, чтобы разжиться деньгами, и вот я оказалась на пристани перед трапом корабля. Только тут до меня дошло, что мне предстоит пересечь океан, три недели или месяц я буду болтаться на этой большой посудине посреди абсолютно чуждой стихии. Отступать было некуда.
Первые несколько дней я не выходила из каюты и, закрыв подушками уши, пыталась себя убедить что я на земле. Получалось плохо. Все думали, что у меня морская болезнь, даже врача прислали, я была настолько слаба, что даже не попыталась что-то «взять с него». Я таяла. Океан меня убивал.
День где-то на седьмой я смирилась с тем, что умру, и вышла посмотреть на своего убийцу, отдать дань его силе перед смертью. Как ни странно на палубе, после того как я несколько часов любовалась волнами, мне стало намного легче, может быть, в моем плохом самочувствии был виноват не столько океан, сколько мой страх перед ним. Когда я прониклась его красотой и мощью, то перестала таять, хоть и оставалась очень слабой. Я два или три дня провела в одиночестве на палубе, ни с кем не общаясь, когда ко мне подошел молодой человек, он был высок и тонок, а еще он был очень «белым», кажется, до того дня я не встречала столь «белых» людей. Он заговорил со мной, я отвечала, греясь в его свете, соизволила опереться о его руку и мы прогулялись по палубе. Все повторилось на следующий день, только в нем уже явственно горел красный огонек. Я, наплевав на все людские обычаи и приличия, пришла к нему ночью, он был мне нужен, просто необходим чтобы выжить. Он был смущен и озадачен моим нескромным появлением, почти был готов выставить меня за дверь, и я расплакалась прося, чтоб он защитил меня от страшного и чужого океана, не оставлял одну, сказала что мне страшно, очень страшно. Тогда он обнял меня и баюкая положил рядом с собой на постель, мы оба были одеты, он в пижаму, я в дневное платье. Мы лежали рядышком, я притворилась спящей, а в нем разгорался красный огонь. В конце концов, он не выдержал и попытался выскользнуть из моих объятий, чтоб уйти, но я удержала его, прильнула в поцелуе. Он сдался. Он был очень скромен и несмел, и я понимала, что не должна показывать своей опытности и демонстрировать приемчики, которых нахваталась в нашем раскрепощенном, если не сказать развратном, кружке. Очень медленно, очень нежно, я вынудила его раскрыться и осмелеть, мои старания были вознаграждены. Отдышавшись и отдохнув после первого раза, он очень быстро восстановился и сам проявил инициативу, его руки, его губы заставили меня позабыть обо всем, я вспыхивала красными искрами от его прикосновений, закусив палец, чтоб не шокировать своими стонами. Был и второй раз и третий и четвертый, я помогала ему восстанавливаться частично возвращая то, что он мне дал. На следующий день мы проспали до обеда и я, воровато оглядываясь, вышмыгнула из его каюты, а он поторопился в столовую чтоб успеть поесть. После он подошел ко мне на палубе и стал рядышком. Он был грустен, и от его белизны ничего не осталось.
— Почему вы так грустны? Неужели то, что произошло так ужасно, чтоб ввергать вас в такое уныние? — спросила я.
Он глянул на меня то ли со злостью, то ли с упреком.
— Нет, мадемуазель Пати, это было прекрасно, просто волшебно. Но… Я обручен с очень хорошей девушкой, я даже думал, что люблю ее…
Ах вот оно что… Я развернулась к нему глядя в лицо.
— Так это же замечательно! Я тоже обручена, — «тренькнула» я. — Путешествие закончится и ВСЕ закончится! Как хороший сон. Нам придется проснуться и вернуться к действительности, а пока мы спим. И в нашей власти видеть хорошие сны.
— Я не хочу, чтобы это кончалось. Я не хочу расставаться с вами.
— Это не в нашей власти. Вы же не хотите растоптать чувства той девушки, да и я не могу отказаться от своих обязательств, — как же неприятно «тренькать». — Примите все как есть и не просите большего.