Страница 7 из 10
— Я из места, которое можно найти только в памяти. Из города, которого больше нет. Но он остался во мне, в моей памяти — весь: от маяка до последней ступени храма.
Лев смотрит на неё с тоской и пониманием. Он знает только половину, но этого ему достаточно.
— Россия тоже исчезла, — говорит он. — Та, что была моей. Теперь остался только джаз и дым. Память обязывает быть осторожным.
Она кладёт свою руку на его. Тепло. От него исходит живое тепло, которое не имеет срока годности.
— Тогда давай не будем искать прошлое, — говорит она. — Давай просто пить это вино из этого стакана и помнить, что и она когда-то была дождём.
Он не отвечает, просто сжимает её пальцы. За окнами идёт дождь, и Анна смотрит на него и видит не воду с неба, а тёплые струи Нила, которые касаются её ног, когда она стоит на причале и ждёт корабль, который привезёт царицу домой.
Дождь идёт. Она улыбается. И мир становится чуточку меньше — всего лишь комната, двое людей и стакан вина, в котором отражается целая вечность.
---
Глава 5. Три столбца на папирусе
Папирус лежал на столе, как распятое тело Христа. Грант разгладил его влажными пальцами — осторожно, почти нежно, как гладят лицо спящего младенца. Он боялся повредить волокна, даже если они пережили два тысячелетия и вряд ли боялись его прикосновений.
Анна стояла рядом. Она не смотрела на папирус — она смотрела в окно, где серое небо смешивалось с железными крышами домов, и ей казалось, что она видит не город, а туман над пустыней, в котором исчезают караваны.
— Я хочу, чтобы вы прочитали мне, — сказал Грант. — Не всё. Только первый столбец. То, что я уже знаю, но хочу услышать, как это звучит из ваших уст.
Она повернулась. Взяла папирус в руки — легко и привычно, как берут старую фотографию. Пальцы её скользнули по коричневой поверхности, и она почувствовала подушечками те же неровности, что и тогда, когда писала эти знаки стилом.
— Первый столбец, — начала она. — Это перечень даров. То, что Клеопатра приказала взять с собой в загробный мир. Золото, благовония, амулеты. Список длинный, но он не важен. Это просто утварь.
— А второй? — спросил Грант.
— Второй — это проклятие. Предупреждение. Она пишет: «Тот, кто потревожит мой покой, будет жить в вечном страхе. Он увидит лица всех, кого любил, и они будут плевать на него вечно. Он будет искать и не найдёт. Он будет кричать, и никто не услышит». — Анна подняла глаза. — Это не магия, мистер Грант. Это предупреждение. Она знала, что её будут искать. Она хотела предупредить.
Грант кивнул, но в глазах его горел тот же огонь. Он не боялся проклятий. С ними он был знаком давно. Он боялся только одного — что эта тайна умрёт вместе с ней.
— Третий столбец, — сказал он. — Тот, что я не могу прочитать.
Анна замолчала. Она долго смотрела на строки, начертанные её собственной рукой. Она помнила каждую букву. Она помнила, как в ту ночь, когда город уже горел, она сидела в комнате без окон и писала эти строки под диктовку Клеопатры.
— Третий столбец, — повторила она, и голос её стал тише. — Это не карта. Это письмо. Клеопатра писала его не для археологов и не для потомков. Она диктовала, а я писала его для одной женщины. Для меня.
— Для вас?
— В этом тексте она говорит со мной «Ты не ищи моё тело. Оно исчезнет. Ты помни меня, и я буду жить. Там, где твоя память, — там моя гробница. Каждый раз, когда ты будешь пить воду из Нила или смотреть на закат, я буду с тобой. И не позволяй никому найти то, что я спрятала, потому что, если они найдут меня мёртвой, они перестанут искать меня живой».
Грант откинулся на спинку стула. Он смотрел на Анну, и в глазах его было не разочарование, а благоговение.
— Она любила вас, — сказал он.
— Она любила всех, кто был рядом. Но она сильно боялась одиночества. Она знала, что умрёт, и хотела, чтобы кто-то помнил её не как царицу, а как женщину. — Анна положила папирус на стол. — Я ношу её в себе. Она прижала руку к груди. И этого достаточно.
Они сидели молча. Часы мерно тикали. Отсчитывали время. В комнате пахло пылью и старым деревом. Грант взял стакан воды, но не пил — просто держал его в руках.
— Тогда я больше не стану искать гробницу, — сказал он. — Я буду искать в вас. То знание. Те воспоминания. И если вы позволите, я буду записывать то, что вы помните. Как историк. Как друг. Как археолог.
Анна спокойно взглянула на него. В этом человеке было что-то от римского философа — та же спокойная решимость, то же уважение к чужой боли.
— Вы не сможете записать всё, — сказала она. — Это займёт больше времени, чем у вас есть.
— Я не тороплюсь, — ответил он. — У меня впереди еще осталось немного жизни.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, почти по-детски. И сказала:
— Хорошо. Тогда начнём сегодня. Но не с папируса. С самого начала. С того дня, когда я впервые увидела её.
Она села в кресло напротив, сложила руки на коленях. За окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы. Она закрыла глаза и начала говорить.
---
— Вы хотите знать, — сказала Анна, не оборачиваясь, — какой она была на самом деле. Не той, которую показывают в музеях. Не царицей из учебников. Просто женщиной.
Грант протянул ей стакан с виски.
Она взяла, сделала глоток и поморщилась — виски был слишком дешёвым, слишком резким, но другого у него не было.
— Я впервые увидела её, когда ей было семь лет. Я была рабыней, гречанкой из бедной семьи — мы жили в каморке у городской стены, где пахло рыбой и мочой, и я мыла посуду в доме торговца. В один из дней меня послали во дворец — подать воды на пир. Я стояла у колонны, сжимая кувшин так, что пальцы побелели, и боялась поднять глаза. А она сидела в огромном зале, маленькая, худая, с огромными чёрными глазами, и смотрела на меня.
Анна замолчала, глядя в стакан, как будто видела там что-то, чего не могли видеть другие.