Уборщица Клеопатры

Она зажмуривается, чтобы не видеть, как вода мутнеет. Но запах хлорки остаётся — он въелся в её кожу, как въедается запах дыма в старые шторы. Иногда ей кажется, что она пахнет хлоркой даже во сне. Этот запах преследует её повсюду: он в её халате, в её волосах, в её дыхании. Она пробовала мыться с мылом, с уксусом, с дешёвым одеколоном из аптеки — ничего не помогало. Хлорка оставалась, как остаётся имя, которое ты носишь слишком долго, и уже не помнишь, каким оно было до тебя.

Вкус — железо и хлорка. Она помнит воду Нила — тёплую, сладковатую, с запахом ила и лотосов. Ту воду можно было пить прямо с ладони, и она не оставляла налёта на языке. Вкус ее был приятный. Каждое утро она спускалась к реке с кувшином. Клеопатра любила утреннюю воду — она говорила, что в ней сила Осириса, который каждую ночь умирает и каждое утро рождается заново.

Анна ставит пустой стакан на подоконник и смотрит на Нью-Йорк. Утро серое и туманное как недосказанная мысль. Где-то внизу сигналят машины, и этот звук похож на крик чаек в гавани Александрии.

Иногда она не спит по ночам. Не потому, что ей снятся кошмары — она давно забыла, что такое сны. Просто тело отказывается закрывать глаза, когда за окном ещё не начало светать. Тогда она садится на подоконник, поджимает колени к груди и смотрит на огни города. Они не похожи на звёзды — они слишком правильные, слишком ровные, как будто кто-то разложил их по линейке. Но Анна любит их за это. В них нет хаоса. В них есть порядок, которого не хватает её жизни. Она держит в руках кружку с холодным чаем — она не пьёт его, просто греет ладони о керамику. Чай остыл давно, ещё вечером, но она не замечает. Она слушает, как дышит город. Он дышит тяжело, как старик, который поднимается по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке. Где-то внизу хлопает дверь подъезда — звук сухой, короткий, как выстрел. Где-то далеко сигналит машина — один раз, потом другой, потом тишина. Анна закрывает глаза и позволяет этим звукам течь сквозь неё, как воде сквозь пальцы. Она не считает минуты. Она не ждёт рассвета. Она просто сидит и знает, что время идёт. Оно всегда идёт. Даже когда она не двигается, даже когда город замирает в своей бессоннице. Она чувствует, как секунды оседают на её коже, как пыль на старой мебели. И это единственное, что остаётся неизменным. Это единственное, что она может назвать своим.

Она долго не решается идти к Гранту. Вчера она сказала ему слишком много. Мое знание, моя вечная ноша. Он догадывается. Она никогда не произносила этих слов вслух. О том что она помнит. Даже самой себе. Теперь они висят в воздухе, как коптский текст на старой стене.

Но что-то тянет её. Не любопытство, не страх, а странная, почти забытая нежность — как будто она снова держит за руку того римского писца, который учил её греческому у колодца.

Она все же идёт в небоскрёб. В лифте она поднимается на сороковой этаж. Дверь в кабинет приоткрыта. За столом — пусто, но в кресле у окна сидит Грант. Он не спит. Он смотрит вниз, на серые волны Гудзона, которые сегодня особенно похожи на Нил — такой же мутный, такой же медленный, такой же вечный.

— Входите, миссис, — говорит он, не оборачиваясь. — Я знал, что вы придёте.

Она встаёт у двери. В руках у неё нет ведра. Сегодня она пришла не работать.

— Я хочу показать вам кое-что, — говорит она.

Она достаёт из кармана пальто старую монету. Бронзовую, с отбитым краем. На ней — профиль женщины с коброй на лбу. Грант подходит, не спеша берёт монету дрожащими пальцами. Он смотрит на неё так, как смотрят на реликвию в музее, а потом поднимает глаза на Анну.

-нибудьдьу

— Я получила её в тот день, когда она умерла. Она велела мне хранить её, чтобы я всегда помнила, что есть вещи дороже денег.

Грант молчит. Он переворачивает монетус обратной стороны -буквы, стёртые почти до гладкости. Он не может их разобрать, но она знает: там написано «Жизнь — это сон, который снится себе сам».

— Вы хотите сказать, что вы...не может быть… — он не договаривает.

— Я хочу сказать, что я была там. Что я держала её руку. Что я слышала её последнее слово. Не «Рим», не «Антоний», а «Никогда». Она сказала: «Никогда не забывай меня, моя девочка. И тогда я никогда не умру».

Анна замолкает. В кабинете тихо, только часы на стене мерно отсчитывают секунды, как песок в стеклянном клепсидре.

— Я не прошу вас найти ее гробницу, — говорит она. — Я лишь попрошу вас не искать её. Там, где вы ищете, нет ничего. Пустота. Пыль. Я сама и есть это место, которое вы ищете.

Грант опускается на стул. Задумывается. Он не выглядит разочарованным. Наоборот — в его глазах зажигается тот странный свет, который бывает у людей, нашедших что-то, неожиданное то, чего никогда не искали.

— Тогда позвольте мне просто быть рядом, — говорит он. — Я больше не археолог. Я просто человек, который хочет знать, как пахнет Нил. Как звучит смех Клеопатры. Как улыбается тишина, когда ты пьёшь воду из старого кувшина.

Она кивает. Медленно, почти незаметно. И подходит к столу, наливает два стакана воды из графина — той самой холодной, нью-йоркской. Она протягивает один Гранту.

— За Нил, — говорит она. — И за Гудзон. Они текут в одном времени. Так было всегда. Просто мы не умеем этого видеть.

Они пьют молча. Вода пахнет хлоркой, но Анна чувствует запах лотосов. Ила и солнца. Жаркий ветер из пустыни. И где-то далеко, за стеклом небоскрёба, в недрах этого безразличного города, ей слышится женский смех — низкий, бархатный, такой знакомый. Такой манящий.

---

Вечером она сидит в баре «У Тима». Лев играет блюз, медленный и тягучий, как пустыня. Анна заказывает красное вино, но не пьёт — смотрит на тёмную жидкость, в которой отражаются огни города.

Лев подходит после выступления. Садится напротив, берёт её стакан, отпивает глоток.

— Ты сегодня странная, — говорит он. — Словно пришла из моего сна.

— Я всегда прихожу из сна, — отвечает она. — Ты не знаешь.

— Расскажи о себе

Она качает головой. Как объяснить этому человеку, что она старше его на две тысячи лет? Как сказать, что в каждой капле воды, которую она пьёт, она видит Нил, а в каждом дожде — слёзы древних богов?

Вместо этого она говорит: