Страница 4 из 10
Она выходит под дождь и идёт пешком до своей комнаты. Пара кварталов. Холодные капли стекают по лицу, смешиваясь с тем, что она отказывается называть слезами.
По пути она думает о Гранте и о Льве. Два человека, два мира. Один ищет интерес в её прошлом, другой — в её настоящем. А она сама не знает, кому из них прийдется солгать первой.
Дома она раздевается, ложится на жёсткий матрас и смотрит в потолок. Там трещина — похожа на карту Нила. Она следит за ней взглядом до поворота, до того места, где в прошлой жизни стоял её дом.
— Прости, — шепчет она в пустоту. — Прости, что я не сказала ему правду. Но ты сама учила меня: правда убивает быстрее кинжала, быстрее яда змеи.
За окном гудит город. Где-то в ночи сигналит корабль. Анна закрывает глаза и снова видит пустыню, верблюдов и чёрную фигуру женщины, которая улыбается ей и манит за собой.
Она не хочет идти. Но и не может не пойти.
Так заканчивается ещё один день её бессмертной жизни в городе, который тоже однажды станет руинами.
Перед тем как закрыть глаза, она поднимает голову и смотрит в потолок. Там, над кроватью, идёт трещина — тонкая, извилистая, как забытая река. Она начинается у лампы, тянется к углу, делает поворот, и в этом изгибе Анна видит Нил. Она видит его каждый вечер. Она смотрит на трещину и мысленно рисует на ней карту — сначала Александрию, потом Каноп, потом поворот у пирамид, потом пустыню. Она проводит пальцем по воздуху, повторяя изгибы реки, и чувствует, как время замедляется, как город за окном перестаёт шуметь. Трещина не меняется. Она всегда одна и та же. Но Анна видит в ней разные вещи: иногда это путь домой, иногда путь прочь, иногда — просто вода, которая течёт, не спрашивая разрешения. Она смотрит до тех пор, пока глаза не начинают слипаться, и тогда она позволяет себе закрыть их. Трещина остаётся в темноте, как след, который нельзя стереть. И каждое утро она просыпается с этим следом в голове. И каждое утро она знает: Нил всё ещё течёт. Только не здесь.
---
Глава 3. Человек, который родился
Эдвард Грант родился в 1910 году в Бостоне, в семье, где деньги пахли хлопком и человеческим потом, но сам он предпочитал запах старой бумаги и пыли раскопок. Египет вот что по-настоящему интересовало его. Отец хотел видеть его банкиром, мать — дипломатом, но в восемнадцать лет Эдвард сбежал в Европу с рюкзаком и потрёпанным изданием «Истории Египта» Брестеда.
Он не пошёл в бизнес. Он пошёл в археологию.
В Париже, на бульваре Сен-Жермен, он наткнулся на лавку грека с золотым зубом торговца антиквариатом. Тот предложил купить ему папирус— счёт за зерно, ничего интересного. Но Грант заметил под текстом стёртые коптские буквы. Он знал коптский — выучил сам, по словарям, в бессонные ночи.
На папирусе было написано: «Та, что носит кобру, умерла дважды, но живёт в памяти одной».
Грант купил папирус за пять франков — последние деньги, которые у него были. С тех пор он не мог остановиться. Он прочёсывал библиотеки, музеи, частные коллекции. Сидел там часами напролет. Он писал письма профессорам, которые не отвечали. Он стал тем чудаком, о котором говорят: «Этот парень помешан на Египте и Клеопатре».
— Ты ищешь иголку в стоге сена, — сказал ему однажды наставник в Сорбонне. — Гробница Клеопатры — миф. Её нет. Многие искали уже.
— Нет, — ответил Грант. — Она есть. Просто мы не там ищем. Я уверен.
Ему было двадцать пять, когда он впервые приехал в Нью-Йорк. У него не было денег на экспедиции, но был ум, молодость и одержимость. Он устроился ассистентом в Метрополитен-музей, получал гроши, но зато имел доступ к хранилищам. По ночам он разбирал ящики с египетскими древностями, вдыхал запах нафталина и думал о царице.
В 1938 году, когда Гранту исполнилось двадцать восемь, он купил тот самый папирус с тремя столбцами. На этот раз — у бедуина в Каире, в грязной лавке за базаром. Бедуин сказал: «Там змеи, эфенди. И одна — с короной». Грант не испугался. Он заплатил все свои сбережения — пять тысяч долларов, занятых у отца под честное слово.
Вернувшись в Нью-Йорк, он снял небольшую контору на сороковом этаже небоскрёба — не кабинет, а жильё и мастерскую. Он расстелил папирус на столе, зажёг лампу с зелёным абажуром и начал читать.
Три столбца. Два — понятны. Шрифт хоть и поистерся, но читался легко. Третий — шифр. Он ломал голову четыре года. Перепробовал все варианты: анаграммы, перестановки, подстановки. Ничего. Каждый раз получалась бессмыслица: «Камень ложится на тень, где солнце не лжёт» или «Ищи под пальмой, что не растёт».
Он не знал, что единственный ключ, который так ему нужен — в женщине, которая каждое утро моет полы в этом самом доме, в его конторе.
---
Грант впервые заметил Анну через год после того, как она начала убираться у него. Он сидел за столом с лупой и вдруг поднял голову — она стояла в дверях, с ведром, и смотрела на папирус. Всего секунду. Но в этой секунде было столько напряжения, что он почувствовал: она знает. Она точно знает.
Он не сказал ни слова. Он был осторожен. Археологи привыкли ждать — слои почвы, пески и древние манускрипты не торопятся открывать тайны. Он просто стал наблюдать. Ждать подходящего момента.
Она двигалась бесшумно, и грациозно как тень та, что не привыкла к грубой работе. Её руки — тонкие, с длинными пальцами — двигались с точностью, которой нет у обычных уборщиц. Ее взгляд был слишком быстрым. Он заметил, что она никогда не смотрит на стены, где висят карты, но всегда задерживается у стола с папирусом. Стоит и внимательно рассматривает его.
Однажды он спросил её:
— Вы русская?
— Была, — ответила она.
— Из каких мест в России?
— Из тех, которых больше нет.
Он замолчал. В её голосе было что-то такое, от чего у него по коже побежали мурашки. Не страх, а тихое узнавание. Как будто он слышал этот голос раньше — в книге, во сне, в другой жизни.
—Державу? Но где? Когда?
В тот вечер Грант не спал. Он сидел у окна, курил сигарету за сигаретой и смотрел на город. Огни Манхэттена мерцали, как свечи в храме.
— Глупость, — сказал он себе. — Она просто эмигрантка. У неё тяжёлая жизнь. Она устала. Она не может знать. Ничего.