Уборщица Клеопатры

— Вы что-то увидели? — голос Гранта скрипит, как несмазанное колесо колесницы.

Анна не поднимает головы. Две тысячи лет научили её не выдавать чувств.

— Да это бумаги, сэр. Вы их рассыпали.

Она кладёт листы на край стола. Рука предательски дрожит — она прячет её в карман халата. Грант смотрит на неё поверх очков. У него водянистые глаза, но достаточно цепкие чтобы распознать ложь. Такие глаза были у римских чиновников, которые проверяли грузовые списки в порту Александрии.

Анна протирает пыль и тихо напевает мотив на коптском. Тот который так любила ее Клеопатра.

— Вы знаете этот язык, миссис?

— Нет, — отвечает она. Слишком быстро. Слишком гладко.

Грант усмехается. Он ставит локти на стол, подпирает подбородок.

— Четыре года я доказываю коллегам, что это не хроника Тутмоса, а послание. Возможно, от Клеопатры. Карта. Только я не могу прочитать третий столбец. Все говорят, это дефект папируса. А я знаю, это шифр. Нарочно. Кто-то не хотел, чтобы место нашли.

Анна зажимает тряпку в кулаке. Она знает третий столбец. Она сама выцарапывала его стилом двадцать веков назад. Там написано: «Путник, не ищи её там, где лежит камень. Ищи её там, где лежит тень».

— Удачи вам, сэр, — говорит она и выжимает тряпку с такой силой, что вода брызгает на пол и белеют костяшки.

Грант смотрит на неё. Вдруг говорит тихо, почти шёпотом:

— У моей матери была служанка из Одессы. Она рассказывала сказки. Однажды она сказала: «Все клады ищут не в тех местах». Я тогда был ребёнком. А теперь я старик. И мне кажется, эта фраза — единственная правда в моей жизни.

Анна молчит. Она смотрит в окно — там, за стеклом, дождь. Нью-йоркский дождь, такой же серый, как море, когда они плыли в Рим.

— Давайте я все-таки возьму этот папирус с собой — вдруг неспешно молвит он. —. Я к тому, что, если кто-нибудь зайдёт, скажете, я пошёл в библиотеку.

Она кивает. На самом деле она не собирается никого впускать. Ни в кабинет, ни к себе в душу. Она плотно закроет дверь и будет стоять у неё, пока он не уйдёт. Потому что если он узнает правду — если он увидит в этом папирусе то, что скрыто, — ей придётся снова предать Клеопатру.

Но Грант улыбается и машет рукой:

— Идите, миссис. Полы не ждут.

Она выходит в коридор. Сердце бьётся так громко, что ей кажется — это топот солдат Красса, идущих по каменным плитам.

Она задерживается у двери, прислушиваясь к тому, что осталось за её спиной. Грант уже не двигается — только слышно, как скрипит его кресло, когда он откидывается на спинку, и как постукивает по стеклу его пальцы, нервные, как у человека, который ждёт ответа, которого не получит. Где-то внизу, на улице, проехала машина — звук её двигателя был глухим, как дальний гром. Он поднялся с мокрого асфальта, просочился сквозь стены, сквозь бетон, сквозь время, и ударил в уши Анны, как напоминание: мир продолжается. Шаги в коридоре — чужие, быстрые, принадлежащие кому-то, кто спешит к лифту, кто не знает, что такое вечность. Гудок корабля на Гудзоне — низкий, протяжный, как голос старого священника, читающего отходную. Она слышит всё. Она всегда слышит всё. За стеной, где-то в соседнем кабинете, зазвонил телефон, и звук его был резким, как крик чайки над гаванью Александрии. Анна проводит пальцем по дверному косяку — дерево шершавое, в царапинах. Она знает, что они останутся здесь после неё, как и все эти звуки. Они не уходят. Они просто ждут следующего, кто их услышит.

---

Вечером Анна сидит в баре «У Тима». Грязноватое заведение на Второй авеню, где пахнет жареным луком и дешёвым виски. Она всегда садится в дальний угол, за столик у стойки. Заказывает стакан красного. Пьёт медленно, маленькими глотками, как будто это не вино, а воспоминание о том, что уже не вернуть.

На сцене — старое пианино. За ним сидит молодой человек в потёртом пиджаке. Его пальцы бегают по клавишам, но он играет странно — смесь джаза и старого русского романса. Анна узнаёт мелодию. Это «Я встретил вас» — но переложенное на современные ноты, с горькими аккордами.

Она закрывает глаза. В ушах — не джаз, а флейты в садах Канопа. И голос Клеопатры: «Ты слышишь, моя девочка? Это играет сама смерть».

Пианист заканчивает. Смотрит в зал. Ищет одобрения. Замечает Анну — она сидит с закрытыми глазами, и он видит, как по её лицу пробегает тень. Он подходит.

— Русская? — спрашивает он. Голос мягкий, с хрипотцой.

Анна открывает глаза.

— Была.

— Я Лев. Тоже был. Теперь — здесь, никто.

Он садится напротив. Заказывает две порции бурбона. Анна смотрит на его руки — длинные, тонкие пальцы, как у неё самой. Такие пальцы были у переписчиков в библиотеке, где она работала при Аврелии.

— Вы сегодня убирались в небоскрёбе? — спрашивает он.

— Откуда вы знаете?

— Пахнет хлоркой. И ещё чем-то старым. Может, пылью веков той которая из библиотеки

Анна смотрит ему в глаза. Тёмные, с искоркой. Он тоже многое видел, но не две тысячи лет. Он просто беженец, который потерял родину, дом, жену или мечту. Это чувствуется на расстоянии.

— Я убираюсь на сороковом этаже, — говорит она. — У коллекционера Гранта.

Лев кивает.

— Грант, знаю — странный человек. Он приходил сюда как-то, говорил о музыке древних египтян. Спрашивал, знаю ли я мелодии, записанные на папирусах. Я не знал. Я играю только то, что родилось в России и умерло здесь в Америке.

Анна улыбается. Впервые за день. А может за последний век.

— А вы знаете, что такое настоящий саркофаг? — спрашивает она вдруг.

Лев молчит.

— Это не дерево и не камень, — продолжает она. — Это образ того человека, который помнит.

Она допивает вино. Встаёт. Он смотрит на неё с недоумением, но не останавливает.

— Приходите завтра, — говорит он. — Я сыграю вам что-то, чего вы ещё не слышали.

Анна останавливается у двери. Дождь барабанит по стеклу. Снаружи — сияние города, такой же ложный блеск, как огни маяка в Фаросе, когда она стояла там и ждала корабль, который так и не пришел.

— Хорошо, — говорит она. — Завтра.