Ярость

Он слегка улыбается и в его глазах читается гордость за меня. Почему у меня от этого ноги подкашиваются?

— Я позвоню ей.

Легкий ветерок бросает ему прядь волос на лоб. Пальцы так и зудят поправить их. Я сжимаю кулаки, боясь, что руки начнут действовать сами по себе.

— Спасибо. Я ценю это.

Я едва заканчиваю фразу, как Доминик резко останавливается. Я вся напрягаюсь, ища глазами угрозу.

Но у меня перехватывает дыхание, когда он опускается передо мной на колени — придержи коней Самайра — и начинает завязывать шнурок на моей туфле. Когда он успел развязаться? И что, черт возьми, творится с моим сердцем? В груди разливается невероятное тепло от того, как огромные руки Доминика перебирают тонкие, изящные шнурки, не обращая внимания на толпу вокруг. Мы стоим посреди нью-йоркского тротуара, прохожие бросают на нас косые взгляды.

Но ему плевать.

Он сосредоточен только на моих шнурках. Рука дрожит от желания запустить пальцы в его густые волосы. Я впиваюсь ногтями в ладони. В животе все переворачивается, как при несварении, но это не изжога. Это жар от миллиона бабочек, которые вдруг решили взлететь, создавая ощущение полета. Кровь приливает к лицу. Разве кто-то делал для меня нечто подобное?

Когда я в последний раз чувствовала себя такой? Внутри все становится настолько мягким, что я боюсь, как бы мои органы не расплавились и я не превратилась в лужицу прямо на асфальте.

Я чувствую себя... особенной. Вот оно что.

Его пальцы едва касаются моей кожи, но этот мимолетный контакт отдается в каждой косточке. Каждая клетка в теле кричит: схвати его за волосы, подними голову и впейся в его губы.

Будто не он только что сместил ось моего мира, Доминик небрежно поднимается с колен и ослепительно улыбается.

— Готово. Не хватало еще, чтобы ты споткнулась.

Щеки горят и, впервые за долгое время, я запинаюсь.

— Э-э... да. Спасибо.

В этот момент прямо перед нами тормозит внедорожник.

— Это за нами, — говорит Доминик, открывая мне дверь. Я чувствую, как его рука замирает в дюйме от моей поясницы, пока я сажусь в салон. Кожа жаждет почувствовать касание этой тяжёлой ладони и это крошечное расстояние кажется бесконечным.

То, что он не трогает меня, помнит о границах, которые я обозначила, и уважает мои желание, — всё это заставляет доверять ему еще больше. Хочется к черту снести все эти преграды и позволить ему любую вольность.

Я в большой беде с этим мужчиной.

С коротким «спасибо» я забираюсь в машину под бешеный рев клаксона сзади — у кого-то явно нет терпения. Доминик быстро садится следом и мы трогаемся.

На первом же светофоре Доминик поворачивается к водителю.

— Максим, знакомься, это Самайра. Самайра, это Максим.

— Очень приятно, мэм, — Максим оборачивается ко мне.

Я коротко улыбаюсь.

— Взаимно. И пожалуйста, просто Самайра.

Загорается зеленый и мы едем дальше. Я никогда не сидела на заднем сиденье с таким мужчиной. Воздух между нами пропитан сексом и грехом, а жар от его тела согревает мое плечо. Даже в машине пахнет его одеколоном.

— Ты правда умудрилась подбросить жучок в офис Монтгомери? — спрашивает Доминик, вырывая меня из похотливых мыслей.

Я расплываюсь в широкой улыбке и довольно киваю. Обожаю подслушивать чужие секреты, особенно если речь о влиятельных типах с сомнительной моралью.

— И в офисе прокурора сделаю то же самое.

Он отвечает мне порочной улыбкой.

— Хорошая девочка.

У меня вырывается судорожный вдох. Эти два слова. Всего два чертовых слова, сказанные с такой искренней гордостью, что я готова растечься по сиденью. Кровь течет по венам как лава: я сжимаю ноги, чтобы унять пульсирующую боль внизу живота.

— Э-э... спасибо, — выдавливаю я осипшим голосом.

Этого не было в плане. Он не должен говорить такие вещи. А я не должна на них вестись. Он клиент. Ничего больше. Нужно держаться в рамках профессиональных, мать их, границ. Человек платит нам пятьдесят миллионов долларов. Я не могу провалить это дело, как бы сильно мне ни хотелось залезть к нему на колени и завладеть этими губами.

Я уже почти задыхаюсь от его близости и запаха, когда машина замедляет ход.

— Приехали, — говорит Доминик. Удивительно, но после тех двух слов, от которых плавится белье, он молчал и был занят телефоном.

Я затягиваю хвост потуже и беру себя в руки. Мы выходим из машины и проходим через лобби к офису окружного прокурора. Протокол тот же, что и в прошлом здании.

Как только мы входим, Доминик жмет руку Томасу Куперу и представляет меня. В отличие от Брайана, Томас протягивает руку и мне. На вид ему за шестьдесят: седые волосы, глубокие залысины.

Пожимая мою руку, он поворачивается к Доминику.

— Это твоя помощница или телохранитель, Доминик? — говорит он, хохоча так, будто выдал самую оригинальную шутку в мире.

Прежде чем Доминик успевает ответить, я чуть сильнее сжимаю его ладонь и выдаю острую улыбку.

— Какая польза от помощницы, если она не может защитить босса?

Он разражается громовым хохотом и похлопывает меня по руке.

— Хорошо сказано, дорогая.

Уф. Хочется пойти помыть руки.

Когда мы усаживаемся напротив, я достаю айпад и крошечный диктофон, пряча его в ладонях, пока делаю вид, что пишу. Томас Купер-старший — мужчина грузный, живот едва не лопает пуговицы пиджака. Он знает, что он при власти и это сквозит в каждом его движении: он берет паузу в несколько секунд, прежде чем ответить на любой вопрос Доминика.

Сцена повторяется: я роняю стилус и леплю жучок под стол.

В конце встречи Доминик снова заводит речь об отце.

— Мистер Купер, мой отец надеялся увидеть вас на том благотворительном вечере четыре месяца назад. Теперь, когда он на пенсии, это единственные мероприятия, которые он посещает. Но вас там не было.

В глазах Томаса что-то неуловимо меняется.

— О, э-э, я не ходил. У кого есть время на эту чушь?

Он не спешит говорить, кто пошёл вместо него.

— Неужели? — удивляется Доминик, мастерски изображая замешательство и легкую тревогу. — Я говорил с Энтони, организатором, и он упомянул, что ваше приглашение было отсканировано. Вы же его знаете. Вечно хвастается важными гостями.

— Он так и сказал? — переспрашивает Томас.

Когда Доминик кивает с искренне озадаченным видом, Томас издает не то смешок, не то фырканье.