Ярость

Каждый шаг к лестнице, ведущей в бар, дается с трудом, будто я иду через цемент. Что в ней такого, из-за чего хочется просто продолжать говорить, растягивая каждый общий миг? Время рядом с ней несется вскачь, и все, что я могу — это пытаться удержаться за эти мгновения покрепче.

Ее улыбка, голос, само ее присутствие разгоняют моих внутренних демонов.

Но стены, которыми окружила себя Самайра, такие толстые, что мне хочется ковырять их бесконечно, пока я не узнаю о ней каждую мелочь. Кто она такая, откуда, чем живет ее семья, есть ли у нее братья или сестры, что делает ее счастливой, а что пугает до смерти.

Когда мы доходим до двери, я удивляюсь, что она идет следом за мной вверх по ступеням.

— Ты в бар? — спрашиваю я, оборачиваясь.

Она качает головой. — Вообще-то у меня есть дом.

Я провожу рукой по волосам. Соберись, Доминик.

— Э-э, ну конечно. Подвезти тебя?

Она подхватывает шлем, висевший у двери, и дважды стучит по нему костяшками пальцев.

— У меня свой транспорт.

Да ладно.

Стоило нам выйти в бар, как нас накрывает гулом музыки и обрывками разговоров. Барменша кричит что-то Сэми, махая рукой. Самайра широко улыбается и машет в ответ.

Еще пара посетителей, каких-то парней, кричат: «О, Большой Сэм!», на что она отвечает классическим салютом из двух пальцев: «Я слежу за тобой, Даг!».

Я впиваюсь взглядом в этого придурка, у которого хватает наглости называть ее «Большим Сэмом». Будто она ему кореш закадычный. Внутри шевелится что-то мерзкое, когда она улыбается ему как старому другу. Это еще что за нежности? И сколько народу ее тут знает?

— Кто это, на хрен, был? — слова вылетают раньше, чем я успеваю их подумать.

Она окидывает меня дерзким взглядом типа «ты серьезно?» и забирает куртку у хостес, которая тоже с ней прощается. Я жду, пока она оденется, и мы выходим на свежий ночной воздух.

— Это Даг, один из наших постоянных, — бросает она, шагая в противоположную от моей машины сторону.

— Почему он зовет тебя Большим Сэмом?

Она вскидывает брови и напрягает бицепс.

— Видишь эти большие руки? Тебе часто встречаются накачанные девицы ростом под метр восемьдесят, которые каждый день работают вышибалами в клубе?

Я не отрываю от нее глаз. — Никогда.

Ее взгляд смягчается, она прикусывает губу и останавливается. Она смотрит на меня, потом переводит взгляд на мои губы, и мое сердце колотится так, что готово выпрыгнуть из груди. Кровь шумит в венах от того желания, что я вижу в ее глазах. Я делаю шаг вперед, оказываясь в считаных дюймах от нее. Она судорожно выдыхает.

Она поднимает руку и едва касается пальцами моей нижней губы. У меня перехватывает дыхание. От этого единственного прикосновения внутри все вспыхивает. Каждая клетка тела умоляет притянуть ее к себе. Но она так же резко отстраняется и качает головой.

— Я не смешиваю работу с удовольствием, Доминик.

Я смотрю ей в глаза. Горечь разочарования в них такая же явная, как и в моих собственных. Все разумные доводы о последствиях поцелуя испаряются, все существо требует хотя бы прикосновения. Просто попробовать. Один чертов раз. Я сжимаю кулаки, удерживая себя от того, чтобы не впиться в ее губы, и шепчу:

— Это было бы катастрофой.

Она кивает, все еще глядя на мой рот потемневшими от возбуждения глазами. Я замираю, ожидая, что она что-то сделает. Хоть что-нибудь.

Она отступает. Место ее тепла занимает порыв прохладного ветра, и разочарование разливается в желудке горькой кислотой. Она делает еще шаг назад, потом еще один.

— Катастрофой, — бормочет она.

Затем разворачивается, надевает шлем и оседлывает мотоцикл — Harley 883 Iron.

— Я так и знал, что седан это не твое, — сердце грохочет в груди, пока я смотрю на эту женщину, воплощение греха и опасности. Она сидит на этом черном железном звере так, будто он ее продолжение.

В ее глазах сверкает дерзкий огонек, и она коротко хохочет.

— Само собой, седан — это не мое.

Она ласково проводит по бензобаку — точно так же, как мгновение назад по моим губам. У меня окончательно вышибает мозги, а вся кровь приливает к паху. Она заводит мотор, и его рокот лишь усиливает трещащее между нами напряжение.

— Спокойной ночи, Доминик.

— Спокойной ночи, Тигрица.

Я остаюсь стоять на тротуаре, засунув руки в карманы, и смотрю, как она уезжает. В моем сердце бушует такой пожар страсти и нужды, какого я не чувствовал уже очень, очень давно.