Ярость

ГЛАВА 10

Доминик

Слова Софи продолжают звенеть в ушах даже после того, как мы выходим из комнаты. Каждое слово, каждое мгновение, каждый удар и издевательства, которые она вынесла, раздирают грудь, словно раскалённые угли. Кровь в жилах ревет и неистовствует: мне нужно отомстить за младшую сестренку, принести головы насильников и положить к ее ногам.

Мышцы напрягаются, перед глазами все багровеет, тело требует избить кого-нибудь в кровь. Тихий голос в голове орет, что я неудачник, что не смог защитить сестру. Он показывает мне боль в глазах матери и беспомощность в поникших плечах отца. Самый глубокий голос из самых темных уголков разума шепчет, что родители тоже разочарованы во мне — за то, что не спас Софи, не нашел тех тварей, не добился справедливости, которую она заслуживает.

Голос в голове внезапно превращается в мамин: — О, Доминик, кто это с тобой?

Резкий толчек под ребра заставляет меня обратить внимание на двух людей, с которыми мне сейчас меньше всего хочется бы встречаться. Мама и папа.

— Эм, Омма5, я вас не заметил.

Я быстро бросаю взгляд на Самайру и впервые с нашей встречи вижу на ее лице тень паники. Мама с папой сидят на диване и пьют чай. Мы — одна из самых богатых корейско-американских семей в Нью-Йорке. Но благодаря маме, которая переехала в Штаты из Кореи после свадьбы с отцом, мы ведём относительно приземлённый образ жизни.

На ней простая блузка и свободные брюки, отец в привычном поло и слаксах. С очками на макушке и газетой в руках, они переводят взгляд с Самайры на меня и обратно. Мысленно я ругаю себя за то, что ушел в свои мысли, бросаю на Самайру извиняющийся взгляд и веду ее в гостиную. На мгновение она колеблется, но идет следом.

Мама ставит чашку на кофейный столик и выжидающе смотрит на нас. — Омма, Аппа6, это Самайра.

Все утро я раздумывал, стоит ли говорить родителям, кто она на самом деле, но после рассказа Софи молчать просто не могу. Нам всем нужна хоть какая-то надежда и Самайра — этот луч света.

— Она работает над тем, чтобы найти людей, которые причинили вред Софи.

Мама ахает и сжимает золотой кулон на шее, ее глаза округляются, как блюдца. Даже отец выпрямляется на диване, откладывая газету. Началось.

— Доминик, что ты задумал? Разве копы не сказали, что дело закрыто? — спрашивает отец. Его руки дрожат, когда он снимает очки, протирает глаза и надевает их снова.

Я подвожу Самайру к дивану и мы садимся бок о бок напротив родителей.

— Пап, ты же знаешь, я никогда не перестану искать этих ублюдков.

Я никогда не ругаюсь при матери, но даже она не делает мне замечаний, когда речь заходит об этих мудаках.

— Но как? Как ты их найдешь? — голос мамы дрожит.

Она пристально изучает Самайру: от тяжелых черных ботинок до телосложения и уверенного, властного выражения лица. Самайра выглядела нервной, когда родители нас окликнули, но как только я представил ее, она тут же приняла на себя роль и ответственность истинной Дикой кошки.

Прежде чем я успеваю вставить хоть слово, Самайра встречается с матерью взглядом с такой уверенностью, которой порой не хватает даже мне.

— Миссис Пак, я член тайной группировки мстителей. Мы называем себя Дикие кошки. Мы мстим за женщин, которые не получили справедливости от тех, кто должен был им помочь. Нам плевать, кто преступник — из простой он семьи или из влиятельной, богат он или беден, молод или стар. Нам все равно. Мы находим преступников, которым удалось избежать наказания за насилие и убийства женщин, и выносим им тот приговор, которого хочет сама пострадавшая.

Она наклоняется вперед, опираясь предплечьями на колени и переплетая пальцы.

— Обещаю вам, миссис Пак. Я найду тех троих, что посмели коснуться вашей дочери и мы покажем им, что нельзя просто так задирать нас и оставаться безнаказанными.

И я понимаю: мама только что влюбилась в эту тигрицу. Она придвигается к ней и сжимает ее ладонь своими руками.

— Как тебя зовут, дорогая?

— Самайра, миссис Пак.

Мама берет чайник, наливает чай в пустую чашку до самых краев и протягивает Самайре.

— Что ж, Самайра. Вот что я тебе скажу. Мы станем отличными друзьями.

Самайра разражается громким смехом и искренне улыбается матери.

— Звучит здорово, миссис Пак.

Мама машет на нее рукой. — Ой, да брось. Зови меня Хана-онни.

Лицо Самайры краснеет, она часто моргает, будто у нее сейчас случится нервный срыв. Но она быстро берет себя в руки и кивает: — Хана-онни.

На лице мамы появляется гордая улыбка. Она поднимает чашку, салютуя Самайре, и делает глоток. У отца отвисает челюсть при виде такой оживлённой мамы. Его глаза встречаются с моими и в них тот самый луч надежды, о котором я говорил — Самайра действительно стала той искрой света для моей маленькой семьи. Глядя на благоговение и изумление на лице отца, я понимаю: он вложит все ресурсы, какие у него есть, во все, что попросит Самайра.

Допив чай, Самайра прощается с матерью, обещает держать ее в курсе и они обмениваются номерами.

Мы молча идем к ее седану. Я не удерживаюсь от вопроса: — Почему седан?

Уголок ее губ изгибается в улыбке. — А почему бы и нет?

Я смотрю на нее, на машину, снова на нее и качаю головой.

— Не совсем вяжется с твоим вайбом.

Она прикусывает губу и кивает.

— Зато не привлекает внимания. Легко затеряться в потоке. Помогает оставаться инкогнито.

Киваю, но слова вылетают из головы. Хочется задать миллиард вопросов о наших следующих шагах: нужно ли ей что-то от меня, как она их найдет, что дала ей повторная беседа с Софи... Но с языка ничего не слетает. Сую руки в карманы, с трудом сохраняя самообладание. В голове — бурлящее месиво из боли, тьмы и ярости.

— Она сильная, ты же знаешь.

Слова Самайры вырывают меня из темной воронки, в которую я проваливаюсь. Мне стоит огромных усилий пошевелить губами: — Знаю.

Самайра смотрит на меня с такой силой, будто читает каждую мою порочную, жестокую, пропитанную яростью мысль. Будто видит шторм, что поднимается и бушует внутри, пожирая саму душу.

— Что? — спрашиваю я, не вынося ее пугающей тишины и этого взгляда.

Она кивает на машину: — Садись.

Она тут же открывает водительскую дверь и запрыгивает внутрь. Ноги сами несут меня к машине прежде, чем я успеваю спросить, куда мы едем. Просто знаю: я пойду за ней куда угодно. Едва я успеваю пристегнуться, как она сдаёт назад на своей адской машине и срывается с подъездной дорожки.