Случайная неизбежность

17

Глеб — это сенсорная перегрузка. Какофония, в которой каждое прикосновение звучит на максимальной громкости. Ему было достаточно просто коснуться моих губ, посмотреть вот так — предвкушающе, первобытно-голодно, — и все мысли исчезли. Испарились, высохли, как случайная капля воды на раскаленном песке. Его жадные губы сминают мои, а у меня в голове восхитительная пустота.

А когда он целовал меня там, внизу... я вообще забыла, что у меня есть мозг. Меня просто вышвырнуло за пределы здравого смысла. Реальность смазалась, сжавшись исключительно до его горячих рук и тяжести подавляющего тела. Я горела. Вся, до самых костей, пылала от одной только животной потребности — почувствовать его внутри себя. Окончательно.

В его руках было настолько тепло и надежно, что хотелось проникнуть к нему под кожу, стать с ним одним целым. Меня вдруг озарило осознанием: такого разрывающего грудную клетку чувства у меня больше не будет никогда. Я сама не поняла, как выдохнула это отчаянное "люблю". А самое поразительное — он ответил. В ту секунду всё было настоящим, и под ребрами разлилось густое тепло, обжигающими волнами проходя по всему телу.

И физическая боль не стала каким-то стоп-краном. Да, было больно, что уж тут строить из себя железную леди — анатомию не обманешь. Глеб, разумеется, в первую же секунду понял, что до него у меня никого не было. На какое-то мгновение он даже попытался включить нежность, двигался почти осторожно, но его слишком быстро сорвало. Он снова превратился в неконтролируемого зверя. И мне это нравилось. Сама тянулась навстречу этой опасной силе, жадно ловила его рот, целовала так исступленно, что его разбитая губа снова закровоточила. И меня утащило куда-то за грань.

Я точно знаю: так бывает только с ним. С этим невозможным парнем достаточно просто встретиться взглядом, чтобы весь остальной мир послушно заглох, померк и отодвинулся в сторону. Что уж говорить про такую выжигающую близость.

А потом началось что-то странное. Этот недавний пугающий зверь сидел на коленях и осторожно, почти благоговейно протирал мои бедра своей скомканной футболкой. Гладил разгоряченную кожу, невесомо целовал коленки, а я лежала, парализованная этим диким контрастом, и просто не могла осознать. Не верила, что этот искрящий, сложный, пугающе живой человек сейчас — мой. Кажется, действительно мой.

Откинула голову и долго смотрела в глубокое черно-синее небо. Там, прямо над нами, тяжелые лапы елей сплетались в сложный, фрактальный узор, образуя темный шатер, а в его колючих просветах холодно пульсировали звезды.

И вот теперь я снова в машине. Одетая. Кажется, это он меня одевал, потому что мои собственные руки тогда отказывались слушаться. Мы едем по темной лесной дороге, а Глеб молчит. Сидит, гипнотизирует взглядом узкую полосу света от фар, сжав челюсти.

О чем ты сейчас думаешь, Глеб? Как и я, пытаешься склеить заново мир, который мы только что так яростно разбили на пледе?

Глеб первым нарушает тишину. Поворачивает голову и изучает меня так вкрадчиво, так осторожно, словно наткнулся на принципиально иную форму жизни и теперь прощупывает, с какой стороны к ней вообще безопасно подойти.

— Мара... — его голос звучит низко, с глухой хрипотцой. — Сильно болит? Блядь, доедем до места — надо будет нормально посмотреть, что я там натворил.

Я аж воздухом поперхнулась.

— Ты там уже всё видел, Глеб.

Он заметно сбрасывает скорость, тяжело опираясь запястьем на руль.

— Я серьезно спрашиваю, — отрезает он.

Конечно, болит. Это простая физиология, пройдет. И это точно не та тема, которую я сейчас готова обсуждать.

— Глеб, знаешь... — медленно начинаю я, глядя прямо на его профиль. — Есть такой особый сорт мужчин. Они сначала в щепки разносят, оставляют на женщине синяки, а потом с каким-то больным, извращенным благоговением эти самые синяки целуют. Пытаются искупить ущерб.

Машина еще резче сбрасывает скорость, спортивный мотор недовольно рычит на низких оборотах. Глеб поворачивает ко мне голову. В его темных глазах вспыхивает блеск.

— Ну значит, как приедем — буду целовать твои синяки по второму кругу, — тягуче отзывается он.

Я тяжело выдыхаю, глядя на его профиль, который теперь буквально излучает удовольствие.

— Я вообще-то о том, — произношу я ровно, — что ты на меня орал, тащил силой, а я через двадцать минут лежала под тобой в лесу. Получается, я своими же руками выдала тебе индульгенцию. Показала, что со мной так — можно.

Глеб пару раз моргает, переваривая. Ухмылка моментально стирается с его лица.

— Мара, я же уже всё объяснил, — он раздраженно дергает плечом, но в голосе нет агрессии. — Мне правда самому тошно от того, как меня перемкнуло. Я не собираюсь так с тобой обращаться. — Он на секунду отрывается от дороги, окидывая меня непонимающим взглядом. — И вообще, откуда в твоей красивой голове столько этих криминально-психологических раскладов?

«Давай, Мара. Вывали ему вообще всё». А я бы могла. Могла бы прямо сейчас рассказать, что к чему, да только эта информация касается далеко не меня одной.

— У меня родители всю жизнь в органах служат, — спокойно отвечаю я, отворачиваясь к боковому стеклу. — И они нам с сестрой с малолетства, прямо на примере реальных материалов дел, вдалбливали всю эту психологию. Очень доходчиво объясняли, как работают эмоциональные качели, с чего начинается домашнее насилие и как вообще фильтровать тех, с кем связываешься, чтобы однажды их коллегам не пришлось выезжать на твое опознание.

Глеб глухо хмыкает.

— Заебись меня угораздило, — он весело качает головой, откидываясь на спинку сиденья, и бросает на меня искрящийся взгляд. — Просто бинго. У одного фляга со свистом отлетает, у другой — встроенный полицейский сканер на маньяков и абьюзеров. Охуенно мы с тобой совпали. С нашими веселыми заёбами нам, блядь, точно никогда скучно не будет.

Всматриваюсь в него. В то, как спокойно лежат его руки на руле. В едва заметную ухмылку, кривящую только один уголок губ. В то, как он вообще держится в этом кресле. Не может он быть конченым, я же нутром это чую. По крайней мере, мне хочется верить в это. И в то, что всё это по-настоящему. Что я для него — не игрушка на один раз, и что его реально кроет так же сильно, как и меня.

Машина заезжает во двор. Глеб тормозит прямо на парковке у моего подъезда, щелкает зажиганием, и мотор глохнет.

Поворачиваюсь к нему.

— Думала, ты меня просто у подъезда высадишь и поедешь.

Глеб медленно поворачивает голову.