Страница 38 из 39
И под портфелем оказался стол. Не появился — оказался. Задним числом, будто стоял тут всегда, а я его просто до сих пор не замечал: тёмный, канцелярский, с обтёртой кромкой и круглым следом от чашки, которую с него пили лет двести. Я такие столы знал лично. За такими сидят женщины, от которых зависит твоя жизнь, — в деканате, в собесе, в паспортном. За таким столом тебе не сделают ничего плохого. Тебе просто не сделают ничего. Пока не принесёшь справку, которой не существует.
Он сел. Стул успел подставиться.
— Заём «Первый шаг», — сказал Взыскатель. Лист лёг на стол сам и сам разгладился. — Основной долг две тысячи пятьсот. Начислений нет. Вы в графике. Окно самопогашения истекло. Погашаете?
— Погашаю. Только уточню — а если бы я в окно успел, вы бы не пришли?
— Нет.
— И я бы вас не увидел.
— Нет.
— Жалко, — искренне сказал я. — Вы с точки зрения морфологии — событие года.
Взыскатель помолчал ровно один вдох. Вдохи у него были пустые, для проформы — воздух в них не участвовал. Я считал их машинально, как пульс на осмотре.
— Не понимаю, — сказал он наконец и, кажется, впервые не по регламенту.
— СТОП!
Зузлик. Я про него забыл — а он, оказывается, всё это время стоял у тележки с раскрытой книгой и не цепенел от страха, как я грешным делом решил. Он цепенел от возмущения. И к этой секунде возмущение наконец дозрело до формулировки.
— Движение по счёту объекта без внесения в книгу объекта — это не движение! — Он засеменил к столу, размахивая книгой, как хоругвью. — Это самовольство! Кто вы такой, чтобы проводить списание на моём фонде, не предъявив полномочие держателю учёта?!
Двор замер по-второму разу. Первый раз он замирал от ужаса. Теперь — от зрелища: наш завхоз шёл бодаться с налоговой инспекцией мироздания.
Взыскатель повернул голову. Медленно, как поворачивается башня.
— Держатель учёта объекта. Вы?
— Я! Четыреста лет непрерывного стажа! Объект принят, инвентаризирован, ведётся! Всякое движение фонда — через опись! Основание, номер поручения, форма допуска — или списание ничтожно!
— Ничтожно, — повторил Взыскатель. В ровном голосе что-то шевельнулось. Если бы я не знал, что передо мной функция, я бы сказал — интерес.
— Ничтожно! — с наслаждением подтвердил Зузлик.
— Млякс, — сказал я одними губами. — Что происходит?
— Происходит лучшее, что ты увидишь в жизни, — прошептал Млякс. — Формалист попёр на формалиста. Молчи и смотри. В этой драке выживают только зрители.
Взыскатель открыл портфель — обе застёжки щёлкнули тем самым звуком, от которого в детстве холодело перед родительским собранием, — и выложил лист. Развернул к Зузлику. Подвинул. Тем жестом, каким в окошке разворачивают квитанцию: распишитесь, где галочка.
— Поручение. Номер. Форма допуска. Оттиск. Заверяйте.
Зузлик навис над листом с лицом таможенника, у которого сегодня план по контрабанде. Он читал долго. Он водил когтем. Он поднимал коготь, набирал воздух для торжествующего «ага!» — и опускал коготь, не найдя, за что зацепить своё «ага». С каждой строчкой уши его расправлялись всё безнадёжнее.
— Оформлено... — он выдавливал это из себя, как последнюю пасту из тюбика, — безупречно. — Он выпрямился, потрясённый до основания. — Четыреста лет. Четыреста лет я мечтал найти в документе уполномоченного лица ошибку. Вы... вы специально?
— Я всегда так.
— Это бесчеловечно, — с уважением сказал Зузлик и полез за чернилами.
Пока он заверял, бормоча номера с нежностью, с какой другие читают стихи, снизу, от кромки стола, раздалось:
— А меня ты нарисуешь?
Соня. Разумеется, Соня. Пока взрослые сходили с ума по-взрослому, она подобралась к столу сбоку и теперь разглядывала Взыскателя снизу вверх — тем же деловым взглядом, каким утром оценивала фиолетовый футляр. Ей не было страшно. Ей было по работе.
— Соня, — сказала Вера с крыльца. Одно слово, а внутри целый пакет: и «отойди», и «я рядом», и «топорик со мной».
— Я тихонько, Вер. — Соня даже не обернулась. — Ты какой-то весь одинаковый. У тебя лица нет. Как я тебя рисовать буду, если лица нет?
— У меня есть функция, — сказал Взыскатель.
— А как она выглядит?
Пауза. Настоящая. Не приём из арсенала окошка — растерянность машины, которой за всю службу задавали вопросы только про сроки и проценты.
— Никто не спрашивал, — сказал Взыскатель.
— Ну и ладно. Нарисуйся у меня в голове, а я перерисую. — Соня уселась прямо на утоптанную землю и достала из кармана огрызок серого мелка. — Хорошие мелки я на Кусю извела, так что будешь серым. — Она смерила его взглядом. — Тебе пойдёт. Ты и так серый.
И начала рисовать.
— Кстати, — сказал я Взыскателю, поскольку пауза висела, а молча смотреть, как шестилетка дожимает представителя мироздания по прайсу, у меня не хватало никакого педагогического образования. — Раз у нас вечер выдачи. За мной, кроме долга, ничего не числится? А то я в вашей бухгалтерии человек новый, порядков не знаю.
— Числится. — Оконечность нырнула в портфель. — Незакрытое имущество в мире исхода. Живое. Одна единица. Возвращается при окончательном расчёте.
— Живое? У меня в той жизни из имущества были микроскоп в рассрочку и три диссертации. Из них живой была максимум одна, и то спорно.
Взыскатель достал из портфеля банку.
Литровую. Стеклянную. С продавленной жестяной крышкой в дырочках. Я узнал её раньше, чем разглядел содержимое, потому что дырочки в этой крышке я протыкал сам. Гвоздём. В позапрошлом году, когда образец Ж-22 приехал ко мне с полевой станции именно в этой таре, и до вивария его нужно было в чём-то донести живым. А на боку банки, поверх старого инвентарного номера, была аккуратно приклеена бумажная наклейка «Федя» — та самая, со стенки его клетки. Кто-то там, в разрушенной лаборатории, отклеил бирку и переклеил на тару. Имущество должно ехать с биркой. Опись есть опись.
В банке сидел Федя.
Сонорская жаба, образец Ж-22. Бурый, мокрый, недовольный переездом. Он сидел в банке, полной чужого межмирового воздуха, и смотрел на меня сквозь стекло тем самым взглядом — взглядом существа, которое давно разочаровалось в человечестве, но во мне разочаровалось особенно и лично.
— Федя, — сказал я.
Федя моргнул с видом «а кто же ещё, скотина».
— Единица привязана к вам служебной пометкой, — сказал Взыскатель. — Мир не любит незакрытых обязательств. Он их доносит до места. Распишитесь в получении.