Страница 88 из 140
Глава 84
На секунду мне показалось, что он сейчас протянет руку и заберет его.
Но принц даже не пошевелился.
Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по потертой синей обложке, задержался на выцветших, обтрепанных уголках, а затем медленно, почти осязаемо, перешел на мои пальцы, до белизны сжимавшие эту жалкую, но такую важную вещь.
И вдруг взгляд Виериса стал ледяным. Настолько холодным, что по коже пробежали мурашки, заставившие меня невольно сжаться.
— Зачем ты принесла это мне? — его голос прозвучал ровно, но в этой ровности таилась сталь, готовая рассечь воздух.
Память воскресила его образ с мечом. Точный, смертоносный удар. В этот момент мне было страшно даже за воздух, который он рассекал.
— Она… она просила. В самом конце… Это была ее последняя запись… — прошептала я, чувствуя, как мне сложно говорить об этом.
— Что?
— Она просила передать его вам, — выдохнула я, жалея о своем решении.
В коридоре повисла звенящая, густая тишина. Где-то далеко, за толстыми каменными стенами башни, глухо гремел дождь, словно сама стихия сдерживала дыхание, прислушиваясь к нашему разговору. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.
— Это была ее последняя воля. Последнюю волю умерших как бы принято… эм… уважать, — вполголоса произнесла я. И мне на мгновенье показалось, что я как бы оправдываюсь. Ужасно неприятное чувство.
Виерис усмехнулся. Уголок его губ дрогнул в легкой, презрительной гримасе. И от этой усмешки мне почему-то стало невыносимо холодно. Холоднее, чем на полигоне, когда он вытягивал из меня силы.
— Брось его в камин! — произнес он.
Что? Он сказал бросить последнюю память о человеке в камин?
Несколько глубоких вдохов заставили мой пульс участиться. Нет! Это… это же кощунство!
Слова принца ударили неожиданно сильно. Слишком сильно. Будто он сейчас говорил не о пачке бумаги и чернил. Он говорил о ней. О девушке, чье имя стерлось из списков Академии. О всех остальных, чьи могилы заросли травой за оградой. И, в конечном счете, обо мне.
Ведь вряд ли меня ждет иная судьба!
Я не лучше, чем они. У меня средний магический резерв, я не отличница. По некоторым предметам у меня тройки. Да и как боевой маг я полный ноль. Разве что молнию могу бросить и огонь. Ну, это самое элементарное!
Я почувствовала, как внутри, там, где пульсировала магическая связь, что-то болезненно и резко оборвалось.
Совсем недавно он защищал меня перед магистром Ронном. Совсем недавно его теплая, живая рука сжимала мою в пыльной аудитории. Совсем недавно мне показалось... Я даже сама не знала, что именно мне тогда показалось. Но сейчас это хрупкое, обманчивое ощущение рассыпалось в прах, оставив после себя лишь горький привкус разочарования на языке.
— Не стану, — резко произнесла я. Голос прозвучал глухо, но твердо.
Виерис медленно поднял бровь, и в этом движении было столько высокомерного удивления, что меня передернуло.
— Что?
— Не стану бросать его в огонь. — Я крепче прижала дневник к груди, чувствуя шершавую текстуру обложки через тонкую ткань рубашки. — Она просила отдать его вам!
— Она не могла просить тебя лично! Она мертва.
— Именно поэтому!
Мой голос сорвался, превратившись в хриплый, рваный крик, эхом отскочивший от сводов коридора.
Я сама не поняла, почему вдруг закричала. Почему не остановилась, не опустила голову, не испугалась.
Наверное, потому что устала.
Устала бояться каждого его шага. Устала терпеть его ледяное равнодушие. Устала быть всего лишь расходным материалом, живым щитом, который можно заменить, как сломанный артефакт.
— Она умерла! — произнесла я дрожащим голосом, и предательская влага обожгла глаза. — А вы говорите о человеке, словно речь идет о старой, ненужной тетради!
— Тогда давай сюда, — голос принца стал жестче, в нем зазвенела опасная, низкая вибрация. — Я сам брошу его в огонь.
Я отшатнулась. Инстинктивно, всем телом. Словно защищала не бездушный предмет, а самого человека, чья жизнь оборвалась в этой проклятой башне.
— Не позволю. Это — память! Это… это важно!
— Не позволишь? — В тоне Виериса прозвучала леденящая насмешка.
— Нет. — Я прижала дневник еще сильнее, чувствуя, как бешено колотится сердце, отдаваясь тупой болью в ребрах. — Может быть, для вас она ничего не значила. Может быть, вы даже имени ее не помните. Но для меня это важно. Я не знала ее. Но для меня она была человеком. Не вещью. Не расходником. Не очередной строчкой в бездушном отчете Академии. Не очередной фамильяркой принца!
Я резко развернулась к двери, чувствуя, как внутри закипает темная, едкая злость.
— Все мы для вас расходники. Вам плевать, живы мы или нет! Вы заведете новых! Умрут новые, вы найдете еще новых! Мы для вас ничего не значим!
После моих отчаянных, пропитанных болью слов воцарилась тишина. Страшная. Звенящая, наполненная лишь шумом дождя и моим собственным сбивчивым дыханием. Я чувствовала его взгляд, физически ощущала тяжесть этого взгляда, но уже не могла остановиться.
— А я поверила на мгновение... — Голос дрогнул, предавая меня в самый неподходящий момент. Черт бы его побрал. Почему мне вообще больно? Почему меня волнует его мнение? Почему я позволяю ему иметь надо мной такую власть?
Я обернулась, глядя ему прямо в лицо.
— Я поверила на мгновение, что под этой красивой, безупречной маской есть человек. Душа! Настоящая!
Молчание. И я понимала, что его молчание — затишье перед бурей.
— Но там никого нет. За этой красивой оболочкой нет души! — прошептала я, с нажимом закусывая губу. Либо, чтобы остановить себя. Либо, чтобы внутри не было настолько обжигающе больно.
Я сжала холодную латунную ручку двери.
— Но, отдать вам должное, мы отлично умеем изображать душу, ваше высочество.
За спиной раздался опасно тихий голос. Настолько тихий, что он прозвучал громче любого крика.
— Что ты только что сказала?
По позвоночнику пробежал ледяной холод, заставивший сжаться каждый мускул. Но я уже не могла отступить. Я была загнана в угол, и единственное, что мне оставалось, — это кусаться.
— Вы все прекрасно слышали, ваше высочество.
— Повтори.
Его голос стал еще тише. И мне стало страшно настолько, что ноги словно надломились. Но я удержалась на них каким-то немыслимым чудом.
Я медленно повернулась. И замерла.