Академия Боли. Я умру вместо принца

Глава 82

Повисла тишина.

Такая густая, вязкая, что даже дождь за узкими окнами-бойницами будто стих, затаив дыхание и прислушиваясь к тому, как рушится привычный порядок вещей.

Первый гвардеец очень медленно, с лязгом металла о металл, повернул голову ко второму.

Второй — к первому.

Потом оба синхронно, как по команде невидимого дирижера, посмотрели на принца. В их глазах, в их жестах читалось полное, оглушительное непонимание. Но страх перед наследником оказался сильнее здравого смысла.

— Ваше высочество? — осторожно переспросил один из них. Голос прозвучал глухо, искаженный сталью забрала.

Виерис даже не моргнул. Его фиалковые глаза оставались холодными и неподвижными, словно два осколка льда.

— Я неясно выразился? — спросил он. Тихо. Мягко. И от этой мягкости у меня по спине пробежал такой холодок, что зубы едва не застучали.

Гвардейцы синхронно выпрямились, щелкнув каблуками так, что эхо метнулось под потолком.

— Нет, ваше высочество. Приказ исполняем, ваше высочество!

И они сели.

Прямо за старые, исцарапанные парты фамильяров.

В тяжелых, начищенных до блеска доспехах. С длинными мечами, которые теперь мешали им удобно устроиться, звеня о деревянные крышки. Картина была настолько сюрреалистичной, что мой мозг на секунду отказался ее обрабатывать. Два элитных защитника короны, гроза мятежников и убийц, склонились над партами, предназначенными для «второго сорта».

Стальные перчатки прогремели о парту, когда их сняли. Следом на парту легли шлемы.

Один из них, с перебитым носом, осторожно, двумя пальцами в кожаных перчатках, взял перо. Он держал его так, словно за время службы разучился писать.

Второй, со шрамом на бритой голове, похожей на ветку дерева, придвинул к себе чистый лист бумаги и посмотрел на толстый том Кодекса с таким выражением лица, какое бывает у солдата, читающего боевой приказ, написанный на мертвом языке.

Я смотрела на них. На широкие спины в латах, на напряженные плечи. И, кажется, впервые за этот бесконечный, выматывающий день почувствовала желание рассмеяться.

Не от радости. Не от облегчения.

От полного, абсурдного, головокружительного безумия происходящего. Смех подкатывал к горлу острым, колючим комом, угрожая вырваться наружу истерическим визгом.

Лицо магистра Ронна стало пепельно-серым. Казалось, кровь отлила от него мгновенно, оставив кожу похожей на старый пергамент.

— Ваше высочество, — произнес он сдавленно, и голос его дрогнул, предательски срываясь на фальцет. — При всем моем глубочайшем уважении... это невозможно.

— Почему?

Вопрос прозвучал спокойно. Даже лениво. Будто Виерис спрашивал о каком-то пустяке?

Но Ронн вздрогнул так резко, будто ему отвесили пощечину. Его руки, лежавшие на кафедре, сжались в кулаки, побелевшие костяшки выдавали напряжение.

— Наказание назначено студентке Торос, — пробормотал магистр, цепляясь за бюрократию, как утопающий за соломинку. — Это дисциплинарная мера. Личная.

— Наказание заключается в переписывании текста, — произнес Виерис, и в его тоне появилась стальная нотка, режущая воздух. — Текст будет переписан. Буква в букву. Строка в строку. Цель достигнута.

— Но смысл наказания... — начал было Ронн, но осекся.

— В чем?

Виерис чуть склонил голову набок. Белые пряди скользнули по плечу. Он смотрел на магистра с тем самым пугающим, хищным любопытством, с каким ребенок рассматривает жука, которого собирается раздавить.

Магистр сглотнул. Я увидела, как судорожно дернулся его кадык. Пот выступил у него на лысом черепе крупными блестящими каплями.

— В... в воспитании дисциплины. В усвоении иерархии.

— Дисциплину у моей фамильярки я воспитаю сам, — произнес Виерис.

Слова прозвучали ровно. Без тепла. Без ласки. Абсолютно буднично.

Но у меня почему-то перехватило дыхание. Воздух застрял в легких, отказываясь выходить.

Моей.

Это слово снова ударило меня. Только теперь не так, как в кабинете ректора. Тогда оно показалось мне унизительным, позорным, режущим слух.

Сейчас оно прозвучало иначе. Как щит. Очень странный. Холодный. Опасный. Но щитом, который закрыл меня от удара.

— В уважении к Кодексу! — быстро добавил Ронн, чувствуя, что почва уходит из-под ног. — Студентка Торос позволила себе сомневаться в священных основах фамильярной службы. Она подвергла сомнению саму суть нашего устройства!

Виерис медленно перевел взгляд на толстый том Кодекса, лежащий на моей парте. Он посмотрел на него так, словно это была не священная книга, а просто набор бумаги и чернил.

— В этом Кодексе много спорных формулировок, — заметил он задумчиво.

Ронн открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Но звука не последовало. Потому что возразить наследнику престола, намекнув, что священный текст может быть ошибочным или несовершенным, он явно не решился. Это было бы равносильно государственной измене.

— Кроме того, — продолжил Виерис, и его голос стал тише, но от этого еще опаснее, — я не давал разрешения задерживать моего фамильяра после окончания учебных часов.

— Ваше высочество, преподаватель имеет право назначать дополнительные взыскания... — начал Ронн, но голос его звучал все слабее.

— Студентам, — перебил его принц.

— Да.

— Лиада Торос больше не просто студентка.

Пауза. Тонкая. Натянутая, как тетива лука перед выстрелом.

— Она связана со мной. Магически. Физически. Жизненно.

Я сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край парты. Даже дышать боялась, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину.

— Любое ее истощение отражается на качестве моей учебы, — произнес Виерис, перечисляя факты с пугающей точностью. — А если мне понадобится для занятий ее физический или магический резерв, а она измотана вашим… чистописанием? Кто за это будет отвечать? К тому же вы, согласно уставу Академии, обязаны были уведомить меня о задержании моей фамильярки. Но вы не потрудились это сделать. Тем самым лично нарушили устав Академии. Вы ставите под угрозу безопасность короны своим самоуправством, магистр?

Он говорил так спокойно, так логично, что у меня по коже побежали мурашки. Не потому что он защищал меня из жалости. Не потому что ему было меня жаль.

А потому что он уничтожил Ронна его же собственным языком. Не эмоциями. Не гневом. А сухими, безжалостными правилами. Бюрократией, возведенной в абсолют.

Ронн побледнел окончательно. Его губы тряслись.