Село

Глава 12. Мать

Марта слышала шум из соседнего дома той ночью. Сквозь сон — обрывками, порывами ветра. Ей хотелось думать, что она не вышла, потому что не сомневалась в Вере, надеялась, что та справится, что разберётся, что сильная… Но нет. Марта просто не нашла в себе сил открыть дверь.

Знала, что увидит. Он будет стоять на крыльце — тот, кого она боялась, ненавидела и всё равно продолжала любить. Будет тянуть к ней холодные ладошки, в которых всё ещё осталась та детская мягкость. Будет жалобно повторять то, что говорил в самый последний миг в тот самый страшный день — ту фразу, что вгрызлась в Марту и с тех пор жила внутри неё, пульсируя в глубине с каждым ударом сердца.

Прошло двадцать лет, но боль не притупилась. Она затвердела — и не давала забыть, а Марта так и не научилась не слушать то, что он говорит. Не в силах была заглушить в себе мать, даже если это значило раз за разом возвращаться в ту самую точку. Слава Богу, днём он всегда молчал, но стоило солнцу коснуться горизонта, стоило ночи сделать первый шаг — и всё начиналось заново.

Марта, слыша грохот из соседнего дома, сразу поняла, что к чему, и кто это устроил. И тут же почувствовала, что в душе что-то впервые за много-много лет шевельнулось. Сначала медленно, неохотно, а потом — всё сильнее и злее, будто внутри неё барахталась она сама, забытая и похороненная под несбывшимися надеждами много лет назад.

А потом — резко, как от толчка, — Марта встала с кровати, порылась в ящиках, доставая вещи с дрожью, но без сомнения, и нашла, что ей было нужно — всё то, что она когда-то приготовила, но так и не решилась использовать. Всё то, что хранилось не как защита, а как последняя грань.

А теперь — пора.

Было очень раннее утро, когда Марта подошла к крыльцу и постучалась. Серое, липкое, полубессонное — не утро даже, а выдох ночи, когда мир ещё не проснулся, но уже не спит. Дома выглядели слепыми, туман висел между ними, и сквозь него с трудом проступали очертания крыш, заборов, верхушек деревьев — всё было погружено в затянувшуюся паузу.

Дверь открылась, и на пороге возникла Вера — бледная, с красными от переутомления глазами. В её взгляде читалась усталость — та, что уже не прячется, не прикрывается ни словами, ни масками. Вера смотрела так, как смотрят те, кому всё уже осточертело до края, до горечи.

— Я знаю, что тут было ночью, — шевельнулись губы Марты. Слова вышли не громкими, но весомыми. — Пойдём, если хочешь разобраться.

Вера ничего не переспросила, не уточнила, не сморщилась в недоумении — просто пошла. Они вдвоём медленно двинулись к дальней стороне села. Шли в молчании, в котором звенело далёкое тявканье собак, и тихий, но цепкий скрип земли под ногами. Говорить не хотелось, обсуждать — тоже. Молчание было не просто комфортным — оно было необходимым.

Марта видела, что Верина душа застыла на самой границе отрицания и принятия, но не может сделать финальный шаг: ни туда ни сюда. И, казалось, Марта вела её туда, где у Веры не осталось бы шанса выбрать, во что верить.

Вера какой день в селе? Пятый? И ещё сомневается. И ещё жива. Удивительно — такого ещё никому не удавалось.

Марта не родилась в этом селе. Вышла замуж за местного парня, приехала сюда в начале девяностых, родила сына. Всё, о чём мечтала, у неё было. Не в изобилии, но в полноте.

А потом село всё отобрало.

Когда они подошли к нужному дому, Марта потянулась к карману растянутой кофты, сквозь ткань проверила — всё на месте. Потом она повернулась к Вере:

— Ты подумаешь, что я сошла с ума, но не останавливай меня, — сказала она.

Вера смотрела на неё непроницаемым взглядом. В первый день она задавала много вопросов, во второй — наблюдала, и в глазах её скользило сомнение, в третий — бегала больше всех, принимала правильные решения, в четвёртый — искала ответы по всему селу. А теперь — просто смотрела. Без просьбы, без надежды, но с готовностью — как солдат перед атакой.

«Устала», — подумала Марта. «Оно и тебя жрёт, хотя ты этого ещё не хочешь признавать. Оно всегда сначала берёт силы, потом голос, потом разум».

Но вслух она сказала другое:

— Чего бы я там ни делала, так надо, — она склонила голову, вынула заколотую в лацкан кофты иголку и протянула своей спутнице. — Как войдём в дом — воткни в дверной косяк.

По лицу Веры пробежала волна сомнения, но она кивнула: быстро, без лишних слов. Марта выдохнула и толкнула калитку.

Марта хорошо помнила день, когда Аркаша заболел. Не только сам день — но и утро, запах в доме, узор на скатерти, даже звук чайника, закипавшего на плите. Всё это врезалось в память — один раз и уже навсегда. Аркаша тогда лежал в кровати — маленький, с пылающим лбом, — и то забывался, проваливаясь в короткий, тревожный сон, то снова выныривал на поверхность сознания, не открывая глаз, но шевеля губами, и всё повторял:

— Мне нехорошо, мама.

Эти слова он говорил с той искренностью, которую не сыграешь — жалобно, с надрывом. Он просил не просто помощи, а защиты от мира, в котором всё почему-то пошло не так. И каждый раз, когда он повторял эту фразу, у Марты внутри что-то ломалось.

Если бы не случилось того, что было после, Марта бы никогда не забыла длинное название болезни, которое ей называли доктора. Оно звучало, как спасение — потому что пока есть диагноз, есть и шанс. Но память человеческая — не резиновая штука. Особенно если каждый день в неё с усилием заталкивают всё более и более жуткие знания.

Марта помнила, как муж сказал, что не выдерживает. Сидел, уставившись в пол, с глазами, в которых не было ни страха, ни решимости — только пустота. Точнее — нет, сказал он куда проще и трусливее: «Я полюбил другую». Как будто это оправдание. Как будто этого достаточно, чтобы стереть всё — и ночи с температурой, и пальцы, вцепившиеся в одеяло, и собственные слова, сказанные когда-то в мерцании свечи.

Марта помнила, как скрипнули по дороге колёса, как муж забросил в багажник сумку, как не обернулся — просто укатил в свою новую жизнь, где не было ни больного ребёнка, ни постаревшей в одночасье жены. Жизни, в которой всё можно начать сначала — с нуля, с улыбки, со лжи.

И она помнила, как Аркаша, сжав её руку, посмотрел в её глаза. Впервые за долгие месяцы — осознанным, ясным взглядом. Не в бреду, не сквозь жар, а по-настоящему. И тогда он сказал:

— Помоги мне, мама.