Село

Подумав, Вера развернулась и пошла в конец села — туда, где, по словам гостей на застолье, и жила Соломонида. Чем дальше Вера шла, тем меньше обитаемых домов становилось вокруг. Дорога выдыхалась, теряла очертания — становилась всё больше похожей на узкую тропу.

Вчера она уже здесь пробегала, когда услышала крики Романова, но в спешке ничего не рассмотрела. Теперь же она видела, что дом Дарьи Андреевны и Родионовича — тех самых стариков с баней — был единственным, чьи стены не завалились внутрь, а через крышу не прорастали ветви молодых деревьев. Он выглядел не столько ухоженным, сколько живым — точно держался вопреки, на упрямстве своих обитателей.

Дарья Андреевна была на улице. Она подметала дорожку от видимого только ей сора и подняла голову, завидев Веру. Старушка двигалась медленно, с достоинством, точно выметала не пыль, а саму память, подслеповато следя за её тенью:

— Мил-моя, ты как? — спросила Дарья Андреевна.

Вера остановилась, помахав рукой — получилось натянуто. Не было в ней сейчас ни желания, ни сил разыгрывать живость:

— Всё в порядке, спасибо.

Эти слова Веры звучали неестественно на фоне вчерашних событий. Но что было делать? Не рвать же на себе волосы в истерике. Это не помогло бы.

— Может, в баньку, дочка? — подал голос Родионович, появившийся из-за сарая справа от Веры.

Он шагал неторопливо и выглядел ожившей частью этого утра — ветхой, выцветшей до предела. Его одежда — неестественно белая — напоминала саван. Вера подумала, что это крайне непрактично: и огород ведь, и домашние дела. Изгваздаться — элементарно. Но, может, для Родионовича это было не про удобство, а про привычку.

— Да нет, что Вы, — покачала головой Вера, вспоминая тяжёлый дух, встретивший её вчера в предбаннике. — Я так... Прогуляться вышла. Голову проветрить. А Вы как?

— Ой, ну мы-то что? — проговорил Родионович, подходя к изгороди и опираясь на неё с осторожностью, как бы проверяя: выдержит ли. — Мы своё уже пожили, стольких хоронили, что и не вспомнить, — продолжал он, а в интонации его не было ни скорби, ни тоски — словно он считал чужие смерти по ведомости. — Жалко, конечно, молодой был. Ну, судьба такая.

Вера едва сдержалась, чтобы не съязвить в ответ. В смысле «судьба»? Как можно настолько философски относиться к чьей-то смерти уже на следующий день после того, как та заявилась без срока? Но тут, в этом селе, всё, казалось, было устроено иначе. Здесь даже смерть, пожалуй, была не крайней точкой, а лишь поворотом дороги.

— Ты за нас не беспокойся, — включилась в разговор Дарья Андреевна. — Мы тут ко всему привыкши. Петька, Старченко, парень этот молодой… Как его? Романов? Сколько было таких. Места тут такие. Кто чист душой — тому и ладно. А у кого какой грех за душой есть — так вот оно, как бывает. Понимаешь?

Вера не понимала. Ни про чистоту, ни про грех. И от этих слов ей сделалось особенно неуютно, как будто кто-то невидимый навесил на неё ярлык. Старики пытались ещё зазвать её в баню, но она смогла отказаться окончательно и зашагала дальше. Вскоре дорога под её ногами сузилась, превратившись в тропинку, а трава пошла гуще.

Дом Соломониды она увидела ещё издалека — он разительно отличался от всех остальных: был двухэтажным, кирпичным и стоял в отдалении от села, на самой опушке леса, что высился на горизонте неприступной зеленью. Вера замедлила шаг, и, подумав, свернула с тропы чуть вбок, направляясь к дому со стороны деревьев. Её тянуло туда, что-то внутри говорило: не иди прямо — смотри исподтишка.

Она встала в метрах в тридцати от дома, и со двора её было не видно — растительность и полумрак деревьев надёжно скрывали её от чужих глаз. Холодные ветки цеплялись за рукава, но Вера почти не чувствовала ни сырости, ни зябкости — внутри всё напряжённо застыло, как в ожидании чего-то, что либо подтвердит её страхи, либо развеет их окончательно.

Вера поймала себя на мысли, что превращается то ли в параноика, то ли в сыщика, то ли — как называл Пелагею и Николая егерь Лукич — разведчика. И ведь никто не учил — но всё внутри подсказывало: молчи, наблюдай, не суетись.

Там, в городе, ей бы и в голову не пришло прятаться, высматривать и искать ответы среди молчания и ветхих зацепок. Там всё было проще: спроси — и получи; позвони — и узнай. Но здесь… Здесь всё было другим.

На участке Соломониды бегало трое детей — два мальчика-подростка и девочка лет восьми. Они играли, кажется, в догонялки, галдели, визжали, скакали друг за другом по двору, как щенята, распалённые собственной неугомонной энергией. Харитон, сидящий на крыльце, просто наблюдал за ними — недвижимый на фоне кирпичных стен.

Странно. Вера слышала от местных, что многие в селе держат скотину — в том числе и Харитон с Соломонидой. Она не была экспертом в фермерской жизни, но казалось, что в утренний час у хозяев подворья должно быть много дел. Но нет — за утро она встретила только желающих поболтать или праздно слоняющихся по своим дворам.

Прошло минут пять, и Вера уже успела подумать, что затея понаблюдать за домом бессмысленна, как вдруг она услышала шум голосов. Сначала даже внимания не обратила — они звучали глухо, но Вера быстро поняла, что они приближаются. Через минуту на крыльце появились Соломонида и Ярослав.

— Тебе было дано простое задание! — захлёбывалась в гневе Соломонида. — И того не смог!

Казалось, её злило не только то, что было сказано или сделано, но и сам факт невозмутимости Ярослава. Он стоял, чуть опустив голову, отвечал тихо и безучастно, и на лице его не отражалось эмоций — точно он говорил с упрямым клиентом или назойливым попутчиком в автобусе.

— Да не волнует меня! — снова крикнула Соломонида. — Надо найти способ, я сама не могу его открыть!

С каждым словом она звучала резче, громче, злее — её речь шла не из горла, а вырывалась из недр прокопчённой досады. Соломонида развернулась и широкими шагами, всё ещё хромая, вернулась в дом. Дверь хлопнула, оставив Ярослава стоять в одиночестве.

Он какое-то время смотрел Соломониде вслед — не шевелясь, а потом развернулся и неторопливо зашагал туда, где в тени деревьев стояла Вера. Не дожидаясь момента, когда он к ней подойдёт, Вера пошла прочь — вдоль кромки леса, но скрываемая ещё его кронами. Её ноги двигались быстро, почти на цыпочках — чтобы не шуметь и не привлекать лишнего внимания.