Село

Глава 4. По-людски

В то утро Пётр проснулся от автомобильного гудка, и на несколько секунд до того, как он открыл глаза, у него создалось мимолётное впечатление, что он вновь оказался в беззаботном детстве, когда этот гудок был большим событием в маленьком мирке села.

Но он открыл глаза, и всё рассыпалось. На соседней кровати, потягиваясь, сидел Серёга, а не Светка. С кухни не раздавалось громыхание сковородок и тарелок, поднятых матерью в безбожно ранний час. Да и дом был другой, хотя и был совсем-совсем близко к тому, что привиделся ему в этот короткий, но тёплый миг ностальгии.

Гудела автолавка: она проехала из начала в конец села и вернулась, остановившись у склона холма. С Серёгой собирались молча — и так было понятно, что надо идти. Если не пойти, потом обязательно что-то не вовремя закончится — надо будет в город ехать. Серёга не любил выезжать, да и квасил каждый день — куда ему за руль? А Пётр понимал: если уедет, уже не вернётся.

Они вместе сходили в Верин дом. Внутри было тихо: заглянули на чердак — капкан был пуст. Решили зайти позже с фонарём и рассмотреть всё получше, а пока прикрыли входную дверь.

У забора своего дома стояла Марина. Серёга бросил ей что-то будничное, словно она была самой обычной соседкой — что-то там про «шепчущую» погоду и «время затариться». Пётр к ним не пошёл, а вернулся в дом к Серёге — постучал в комнату, где спала Вера.

Она вышла заспанной, но уже не такой перепуганной, как ночью. Не сразу поняла, что он ей сказал, а как поняла и услышала, что капкан оказался пустым — засобиралась и попросила зайти вместе к ней в дом, чтобы отнести туда кота и забрать кошелёк.

Вера Петру нравилась. Светке было всё равно, кому продавать дом — лишь бы с рук сбыть, — а Пётр понимал, что абы кого в село пустить нельзя. Не примет, оттолкнёт, перемелет.

Есть расхожее убеждение, что покорить можно только большие города: многие — да и Пётр в своё время — едут туда, где шумят автобусы, поезда и трамваи, гудят машины и в неиссякаемом потоке спешат по своим делам бизнесмены, представители творческой интеллигенции и обычные работяги. Думают, только в больших городах — жизнь и борьба. Ошибаются.

Такие тихие, богом и чёртом забытые места, как село — ничуть не лучше и не хуже. Да, здесь не бурлит та жизнь, что ждёт за панелями многоэтажных домов и исторических зданий — но здесь есть свои правила, которые понять дано не каждому.

Вера — невысокая, тоненькая, с пронзительными глазами, сразу показалась Петру хорошим кандидатом. Возможно, потому, что у неё внутри всё болело не меньше, чем у него. Рыбак рыбака видит издалека, знаете ли.

Когда они с Верой поравнялись с Серёгой и Мариной, Пётр невольно отошёл от Марины подальше — кажется, Вера это заметила: она нахмурилась, но ничего не сказала — только начала разговор ни о чём с Серёгой. Они пошли вперёд, и Марина вновь оказалась рядом с Петром.

— Ишь ты, хозяйка новая, — протянула Марина, глядя на Веру. — Сама по себе, без рода-племени. Интересная.

— Не всем нужен род, — ответил Пётр, не глядя.

Он знал Марину много лет — так много, что было уже и не сосчитать, и она совершенно не менялась. Светка хорохорилась, молодилась, скрывала, что уже несколько лет подкрашивает седину, вечно на каких-то диетах сидела, спортом пыталась заниматься, гардероб меняла, но всё равно — медленно и верно старела. А Марина была такой же, как и много лет назад, когда Пётр был ещё юношей и только собирался в армию. И болотные её глаза, и бледная кожа, и мокрые, блестящие в лучах солнца волосы — всё в ней было, как тогда.

Марина посмотрела на него сбоку, склонив голову:

— А ты? Ты зачем здесь?

— К матери на могилу вчера ходил, — откликнулся Пётр. — Нехорошо, что редко к ней ездим. И, вон, — он кивнул вперёд, указав лбом на спину Веры. — Присмотреть пару дней. Ничего не боится.

— И правильно, — сказала Марина. И добавила, уже как бы в сторону: — Бояться надо не нас.

Пётр промолчал. Марина всегда умела вытянуть из него ответ на вопрос, который он предпочёл бы проигнорировать — с годами она этого навыка не растеряла.

— Ты всё ещё сердишься? — спросила она.

— А ты всё ещё тут, — сухо проговорил Пётр.

— Я же обещала, что дождусь, — она улыбнулась этой своей неизменной и не стёртой годами улыбкой.

— Вот и жди, — сказал он и ускорил шаг.

На подходе к автолавке их догнал Степан Григорьевич:

— Доню, чего же не позвала? — окликнул он Марину.

Григорьевич был неплохим мужиком, точнее — совершенно обычным. В селе он постоянно не жил, но каждый год в середине апреля вновь появлялся в доме у пруда. Это происходило уже много лет, и всем казалось, что он был здесь всегда.

Это был широкий в плечах, плешеватый и невысокий старик с одутловатым, поминутно бледным лицом. Вне зависимости от погоды он ходил в рыбацких сапогах, маскировочных штанах, древнем сером свитере и в соломенной шляпе. Никого никогда не трогал, ловил себе рыбу в своём пруду или подолгу сидел на камне у берега и расчёсывал длинную седую бороду. Мирный мужик. Если не знать всего.

В середине июня к нему всегда — ровно на неделю — приезжала Марина. Ну, местные говорили, что «приезжала», хотя никто никогда не видел, как они с Григорьевичем появляются в доме. Просто однажды выходишь — и вот они. Она во дворе что-то делает, он с удочкой на берегу сидит. Что Марина родилась и выросла в селе, Пётр знал прекрасно, а вот в какой момент и откуда объявился Григорьевич, который уверенно называл Марину дочкой, вспоминать Петру не хотелось.

Вера заулыбалась Григорьевичу — тот протянул ей свою огромную ладонь, и по дрогнувшему лицу женщины Пётр понял: почувствовала. Что у Григорьевича, что у Марины были вечно влажные и холодные руки.

У палатки уже собрались первые покупатели. Пётр, окинув их взглядом, поморщился, отошёл в сторону и, выудив из кармана пачку сигарет, с облегчением закурил. Поганая, конечно, была привычка, но глядя на собравшихся, прямо тянуло закурить. Тем более, заприметив одиноко стоящего у дороги мужика, водитель автолавки, скучающий без дела, пока его напарница-продавщица готовилась к открытию, подошёл к Петру и встал рядом, тоже закурив.

Это такой универсальный способ общения у незнакомых мужиков — подойти, встать рядом и молча вместе смотреть на что-то, на что они вынуждены за неимением лучшей альтернативы.