Доктор

Возникло еще одно затруднение. Лицензия нашей больницы на тот момент оказалась просрочена, и мы не имели формального права ни оперировать, ни принимать больных, ни вообще что-либо делать. Я поначалу никак не мог взять в толк, какое отношение имеет просроченная лицензия больницы к моему личному делу – а чиновники снисходительно, словно ребенку, пытались мне это растолковать.

– Видите ли, Григорий, э… Александрович, – вежливо говорили мне в очередном кабинете. – Если у больницы нет лицензии, то все, что в ней происходит, является незаконным, как бы неофициальным. Вы согласны со мной?

– Ну, положим. И что?

– А то, что, пока больница не получит лицензии, вашему делу не будет дан ход. И то затрудняюсь сказать, сможет ли эта лицензия иметь обратную силу. То есть подтвердит ли она, так сказать, задним числом то, что с вами случилось?

Я смотрел на чиновника тупо, как баран на новые ворота. К тому же и голова начинала болеть все сильнее – я с трудом понимал даже то, где сейчас нахожусь.

– Ну как вам, уважаемый, объяснить? – лился сахарный голос чиновника. – Понимаете, если подходить к делу формально – а ведь мы, чиновники, люди формальные, – то той операции, на которой, как вы утверждаете, вы заразились – ее как бы не было.

– То есть как это не было?!

– А вот так! – Чиновник уже начинал раздражаться. – Операции не было, и никакого – вы только поймите меня – заражения как бы не было тоже.

– Может быть, и меня самого тоже нет?

И чиновник вдруг расплывался в широкой улыбке, как бы радуясь моей проницательности:

– Вы совершенно верно уловили суть дела! Вас тоже как будто бы нет – ну, в известном, конечно же, смысле…

Более я не мог себя сдерживать. Я вскочил и, весь дрожа, захрипел:

– Меня – нет?! Это вас, пидоров, нет – это вы, бесово племя, не существуете!

Я потянулся, чтоб ухватить эту сволочь за галстук, но промахнулся. Как сквозь мираж, мой кулак пролетел сквозь нечетко маячивший контур испуганного лица – и сшиб со стола телефон. Чиновник, отскочивший к окну, побледнел – его лицо почти слилось по цвету со светло-серым костюмом – и мне показалось, что он вот-вот растворится, исчезнет…

Торопясь, пока он не растаял совсем, я шагнул к нему и наотмашь, от всего сердца съездил-таки этой гниде по физиономии! Куда он пропал, я не помню: может быть, закатился под стол?

Зато помню, что секретарша, вбежавшая на шум в кабинет, так присела и так растопырила руки, как будто ловила здесь курицу. Я показал ей кулак – заверещав, эта дура отпрыгнула – и быстро пошел коридором, с трудом вспоминая, где выход. Охранник у двери остался сидеть, словно впаянный в кресло – он лишь проводил меня округлившимися глазами, – и я наконец смог глотнуть свежего воздуха.

Лишь прошагав три-четыре квартала, я чуть остыл. «Что б вы все передохли!» – бормотал я в сердцах, и прохожие удивленно оглядывались на меня.

Часа полтора я бесцельно шатался по городу и никак не мог решить, что мне делать. «Вот еще будет весело, если эта скотина заявит в милицию, – вспоминал я недавний дебош. – Помирать-то, понятное дело, придется – но чтоб перед смертью кормить вшей в предвариловке? Вот уж чего не хочу… Или в психушку законопатят – тоже радости мало». Я попал в беспощадные тиски: что ни сделай я, как ни повернись – мне становилось лишь только теснее и хуже. Выхода не было, кроме, может быть, смерти. Получалось, я всем мешаю, я везде лишний – и, если б я вдруг исчез, все вокруг облегченно б вздохнули.

Зашел в кафе, что попалось мне на пути, выпил водки – дышать стало полегче. И вот тут – может, хмель подсказал эту мысль? – я подумал: «А что, если съездить к Ивану, в Москву? Он же все-таки спец в этом деле: вдруг поможет? А если лекарства еще не нашли, так, может, хоть испытания препаратов на мне проведут? Чем зря пропадать – послужу напоследок родной медицине…»

Я решил ехать, не откладывая и никого о поездке не предупреждая. И правильно, как оказалось, решил: когда я с наспех собранной сумкой отходил от подъезда – к дому подкатил милицейский уазик. «Это за мной, – догадался я. – Только теперь вы, ребята, хрен меня остановите…»

Трое омоновцев, застучав коваными башмаками и придерживая на плечах «калаши», забежали в подъезд – а я зашагал на вокзал проходными дворами. «Надо же, – думал я. – Ты теперь, Гришка, как бешеный волк: на тебя уже и облаву устроили!»

Но тогда я и думать не думал, какой долгой окажется эта облава.