Доктор

XIX

Петля, в которую я угодил, затягивалась все туже.

Домашние избегали со мною общаться. Прямых объяснений я им пока не давал, но невестка, кажется, о чем-то догадывалась. Она вообще была баба ушлая, сообразительная – не то, что тетеха Сергей. Так вот Наталья старалась не оставлять со мной внучку и сама сторонилась меня. Она и сыну что-то, видно, нашептывала – дескать, у батюшки твоего совсем крыша съехала – потому что Сергей несколько раз посмотрел на меня так удивленно, как будто увидел впервые.

– Что с тобой, батя? – спросил он через несколько дней. – Может быть, нелады на работе?

«Нелады» было наше с ним слово, то немногое, что еще оставалось от прежней близости с сыном.

– Да нет, на работе нормально, – отвечал я, вздохнув. – Так, устал что-то…

– Так ты отдохни, – посоветовал сын.

– Спасибо, Сережа, подумаю, – поблагодарил я его за совет.

Вот Машенька – та в самом деле жалела меня. Как-то, когда матери не было рядом, она подбежала ко мне и спросила:

– Дед, ты что, заболел?

– Заболел, Машенька.

– И тебе очень плохо?

– Если честно сказать, плоховато.

– Но тебя вылечат, правда?

– Конечно, милая, вылечат…

Из своей комнаты я почти не выходил. Но, хочешь не хочешь, приходилось дышать одним воздухом с близкими, и тревога за них все усиливалась.

Была мысль разменяться, разъехаться. Но вряд ли бы нам разрешили размен. К тому же для этого нужны были деньги и время – а ни того, ни другого я не имел.

Надо было что-то решать и с больницей. Но мне так не хотелось неизбежных в моем случае объяснений, чужого сочувствия, охов да ахов, что я просто-напросто написал заявление на месячный отпуск, отнес его в отдел кадров, а все остальное отложил на потом. Уволиться, думал я, дело нехитрое – с этим как раз можно и не спешить.

Уходил из больницы среди бела дня, в непривычное время. Отойдя на полсотни шагов, оглянулся. Да, вот на этих семи этажах прошла вся моя жизнь – без двух месяцев двадцать пять лет, – и, похоже, сюда я уже не вернусь… А вон там, на втором этаже, третье слева, окно моего кабинета: там начинался когда-то наш с Ольгой роман. «Что ж, уже то хорошо, – думал я, – что не придется теперь встречать Ольгу: все-таки будет полегче…»

Я решил выбить себе инвалидность. Кто знает, сколько я еще протяну? И не сидеть же все это время на шее родных, у которых и так-то в кармане, как говорится, вошь на аркане? Неужели же мне, да еще пострадавшему на работе, не выплатят жалких грошей?

И началось обиванье порогов. Эти недели хождений по кабинетам чиновников я до сих пор не могу вспомнить без зубовного скрежета. Собрав кой-какие бумаги – главной из них была справка о том, что я ВИЧ-инфицирован, – я пошел по инстанциям (вот же мерзкое слово!).

Чувствовал я себя плохо. Приступы головной боли доводили меня до того, что я смутно, в каких-то багровых и фиолетовых пятнах, воспринимал окружающее. И вот, казалось бы, если ты видишь, что человеку так худо, и знаешь к тому же, что он пострадал на работе, выполняя, простите за пафос, свой долг, то надо стараться как можно быстрее исполнить формальности, дать ему, бедолаге, его горький предсмертный кусок – да и пусть он себе помирает тихонько в укромном углу.

Но думал я так оттого, что был слишком наивен и прожил жизнь в окружении порядочных большей частью людей. А вот мир чиновников, в который я по нужде окунулся, был мне еще незнаком. Я не помню уже ни фамилий, ни лиц, ни названий комиссий, отделов и служб, по которым меня гоняли, – зато помню чувство собственного бессилия и недоумения, сопровождавшее эти недели мытарств.

Отвращение вызывал один вид этих длинных, коврами застеленных коридоров, вид секретарш по приемным, которые, поджав губки, сосредоточенно тыкали пальчиками в клавиатуру компьютеров, а на тебя самого, на живого еще человека, избегали смотреть; раздражал блеск золоченых табличек на черных дверях, раздражал ровный гул кондиционеров – к нам-то, в операционные, небось не догадались поставить такие! – раздражал вид сытых охранников – интересно, что за драгоценности они здесь охраняли? – раздражало меня почти все, что я видел в чиновничьем мире.

Мое дело вязло, как лошадь в болоте. Бесило то, что никто ничего не решал окончательно – твердо сказать «да» или «нет» чиновники были, по-видимому, неспособны, – и все погружалось в трясину бесчисленных ссылок, согласований и уточняющих справок. Мне бы хоть знать, от кого все зависит, и поговорить с ним по-человечески – но я был окружен, как казалось, не людьми, а какими-то нетями, призрачными тенями; а то, что призраки эти носили хорошие костюмы и благоухали дорогими одеколонами (уж в этом-то я разбирался), нисколько не делало их людьми. Я даже перестал их различать: казалось, что в каждом очередном кабинете меня встречает то же самое вежливо улыбающееся лицо. Глядя невинными глазками, это лицо произносит:

– Видите ли, э… Григорий Алексеевич. Простите, Александрович… Вы не представили некоторых бумаг.

– Это каких же?

– Ну вот, например, я не вижу акта расследования случая производственного травматизма. Ведь вы в заявлении пишете, что руку поранили на операции?

– Да.

– А есть ли об этом запись в соответствующем журнале? По инструкции вы обязаны сделать отметку в журнале производственного травматизма, снять показания свидетелей и направить три рапорта: нам, главврачу и в центр санэпиднадзора.

– Вы шутите: до того ли нам было? И потом, кто же знал, что этот раненый ВИЧ-инфицирован? Привезли полумертвого, с ножом в животе – надо было спасать…

– Я все понимаю. – Улыбка чиновника делалась слаще и шире. – Но у нас есть инструкции, и мы их должны выполнять. Где у меня основания считать вас заразившимся именно на работе? Я их не вижу…

И эта тля показывала мне свои розовые ладошки: видите, мол, они совершенно пусты! Это уж я потом догадался, что он, скорее всего, намекал на взятку, но тогда, с помутившимся взглядом и с болью в висках, я мог только схватить со стола ненавистную мне самому кипу справок да в сердцах хлопнуть дверью.

Иногда мне казалось, что в этом чиновничьем мире все нереально. Словно все мне мерещится – и холеные морды чиновников, и капризные мордочки их секретарш, и все эти папки, компьютеры, кресла и телефоны – и стоит лишь сделать какой-то решительный жест, чтобы вся эта нечисть исчезла…