Страница 8 из 17
- Я считаю вслух, чтобы вам было удобно.
Радан не сел. Он просто положил ладонь на край стола, и я заметила, что костяшки у него стерты вчерашней тренировкой. Рядом с моими медяками его рука казалась чужой, слишком большой, слишком живой.
- Долг дома перед вами закрыт до конца недели, - сказал он ровно. - Кроме одного пункта.
- Какого?
- Права свидетельницы. Вы отказались говорить в совете.
- Я не отказалась. Я потребовала полный архив прежде, чем давать показания. Это не отказ. Это порядок.
Радан впервые посмотрел на меня так, как не смотрел ни один командор на палача. Не сверху, не насквозь, не с той холодной жалостью, которой меня одаривали стражи у ворот. Он смотрел на меня, как смотрят на человека, которому задолжали и не знают, как отдать.
- Архив откроют в пятницу, - сказал он. - При двух свидетелях.
- При двух свидетелях, - повторила я. - Хорошо.
Он кивнул и вышел, не оглянувшись. Монеты на столе тихо звякнули от сквозняка. Я закрыла книгу долга, прижала ее локтем и впервые за утро поняла, что хочу есть.
В коридоре пахло хлебом и чужими духами.
Голод оказался честнее страха. Я спрятала книгу долга под подушку, чтобы Марта не пересчитала мои же собственные цифры, и пошла по коридору на запах хлеба. Не потому что хотела есть. Потому что в доме командора кухня была единственным местом, где заложнице чести разрешали стоять без объяснений.
Тая мыла котлы. Она не обернулась, но плечи у нее осели, когда она узнала мои шаги.
- Ты опять не ела, - сказала она в котел.
- Я ела вчера.
- Вчера ты пила чай. Я видела кружку. Это не еда.
Я села на перевернутое ведро у печи, потому что стул в кухне был один и стоял на нем Олег Корма, начальник дворовой кухни, который считал каждую горсть крупы и каждую слезу поваренка. Олег кивнул мне, как кивают инструменту не по сезону, и вернулся к своим ведомостям. На стене висел список должников гарнизона, и среди фамилий я увидела свою - сбоку, мелким почерком, отдельной строкой.
- Это что? - спросила я Таю.
- Долг за кров, - ответила она. - Ты думала, тебя поселили за красивые глаза?
- Я думала, что договор подписан не с кухней.
- Договор подписан с домом, а дом считает все. - Она наконец обернулась. Под глазами у нее были тени, и я поняла, что сестра не спала. - Заложница чести, гостья под подпиской, свидетельница по делу об измене. И все это ест один раз в день, потому что утром считает монеты, а вечером считает тени на стене.
- Я поем сейчас.
- Ты поешь, когда я поставлю перед тобой миску. А до тех пор сиди.
Тая поставила передо мной миску с чужим супом - остатки от офицерского обеда, жидкие, с куриной костью и морковным огрызком. Я ела медленно, потому что горячее обжигало горло, и молчала, потому что на кухне молчание - тоже работа. Рядом сопел поваренок, мальчик лет десяти, который драил противень так, словно пытался стереть с него не гарь, а чью-то вину.
- Это Север? - спросила я тихо.
Тая кивнула.
- Он ученик палача?
- Он сын кухарки. Но с тех пор как ты здесь, он смотрит на тебя, как кот на сало.
Я отставила миску. Север Тихоступ действительно косился на мой кожаный саквояж, стоявший у двери. Я знала, что внутри: чистая рубашка, писчая бумага, угольный карандаш, моя маска в отдельном полотняном чехле, кинжал в ножнах, запечатанный сургучом гильдии. Я также знала, что по договору ни одну из этих вещей я не имею права трогать без разрешения стражи.
- Север, - позвала я. Мальчик вздрогнул и выронил тряпку. - Ты хочешь увидеть, как выглядит кинжал палача?
- Нет, - ответил он слишком быстро.
- Врешь.
- Вру, - согласился он и подошел ближе.
Я расстегнула саквояж только на длину ладони, показала ему кожаный край ножен, не снимая сургуча. Мальчик смотрел, как смотрят на чужое оружие дети, которые еще не решили, хотят ли они стать солдатами.
- А маску? - спросил он.
- Маску увидишь, когда я подпишу разрешение у стражи. А пока учись драить противни.
Он кивнул серьезно и вернулся к работе. Тая ткнула меня полотенцем.
- Не привязывайся к нему, - сказала она. - Здесь привязываться нельзя.
- Я не привязываюсь. Я работаю.
- Ты работаешь глазами. Я знаю этот взгляд. Ты так смотришь на реестр, когда ищешь в нем имена.
Я промолчала. Она была права.
Олег Корма поднялся, подошел к окну и выглянул во двор, как человек, который ждет определенную повозку. На его лице было то самое выражение, которое я видела у стражей у ворот: выражение тех, кто считает не деньги, а последствия.
- К тебе идут, - сказал он, не оборачиваясь.
- Кто?
- Тень.
Я закрыла саквояж, не глядя на Север, потому что знала, что мальчик сейчас побледнеет. Ларва Тень входил в кухню так, как входят в операционную перед ампутацией: тихо, в перчатках, с папкой, от которой пахло свежим сургучом и чужими письмами. Он был высок, сух, с тем мягким ртом, который у следователей тайной канцелярии означает не доброту, а привычку не повышать голос.
- Заложница чести Веш, - сказал он. - Совет назначил вам явку на послезавтра. При двух свидетелях. С собой - личный реестр, если он у вас имеется.
- Имеется, - ответила я. - И он хранится в моей комнате, ключ от которой у капитана Варга Седого.
- Хорошо. - Он положил на стол серую повестку с сургучом и не ушел, а сел на корточки у печи, как мальчишка. - У меня к вам разговор, палачиха. Не как к свидетельнице. Как к женщине, у которой есть выбор.
Я не ответила. Он и не ждал ответа.
- Совет готов закрыть дело о тайном договоре командора, - продолжил он тише, - если вы подтвердите под присягой, что командор подписал тот давний приговор по личной просьбе заинтересованной стороны. Имя стороны совет назовет сам.
Писец поднял перо. - Я не подтвержу того, чего не было.
- Тогда совет назовет имя стороны сам. И это будет ваше имя, палачиха.
Тая уронила половник. Север перестал дышать. Олег Корма медленно повернулся от окна и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, которому только что предложили продать его же дом.
- Я потребую полный архив прежде, чем отвечать, - сказала я.
- Архив будет вскрыт в пятницу, - ответил Ларва Тень. - При двух свидетелях. Как обещал командор. И как требует устав.