Страница 7 из 17
Она не двинулась с места. Я постояла, посмотрела на нее, и она поняла, что я не торгуюсь. Она открыла дверь своим ключом, и я шагнула в холод каземата, в вонь сырого камня и прогорклой капусты.
Вторую камеру я прошла быстро. Там сидел Яков Лось, мелкий конокрад, тридцать лет, бездетный, без жены. Он взял миску, понюхал и криво усмехнулся. Я не стала с ним говорить: конокрады не любят, когда их жалеют, а жалость у меня кончилась еще в коридоре, где Марта смотрела на меня, как на чужую жену. Третья камера была в самом конце, у стены, где камень особенно сильно тянул холодом снизу.
Там сидел Марко Вейн.
Он не спал. Он сидел на койке, обхватив колени руками, и смотрел на дверной проем так, будто ждал меня. Я опустилась на корточки, поставила миску к решетке. Похлебка плеснула через край, обожгла мне пальцы. Я не выдернула руку, а он смотрел, как с моей кожи капает горячее, и на его лице было выражение, которое я видела только у тех, кого уже привели к плахе и оставили ждать утра.
- Ешь, - сказала я. - Завтра легче не будет.
Он протянул руку через решетку, взял миску, и наши пальцы соприкоснулись. Он не отдернул. Я тоже. Я подержала его ладонь в своей, потому что так было нужно, и я давно перестала делать вид, что мне за это не платят. Потом он убрал руку, я поднялась и сказала:
- Утром придет писарь. Подпишешь, что ел.
Он кивнул. Я пошла обратно, и спиной я чувствовала, как он ест. Громко. Жадно. По-человечески.
У выхода меня ждала Марта. Я отдала ей пустую миску и спросила:
- Брину Ушастому передай: я зайду к нему утром, до совета. Мне нужен реестр за прошлый месяц, копия. Я заложница, имею право.
Она поджала губы.
- Брин сам знает, кому давать.
- Тогда пусть сам мне откажет, - ответила я. - При свидетелях, с печатью. Так положено по договору.
Она отперла дверь, и я шагнула обратно в тепло дома. На площадке второго этажа я остановилась, достала из кармана квадрат с моей подписью через черту и посмотрела на него при свете факела. Мелкие буквы, выцветшие чернила, моя рука, его рука. Завтра я эту бумагу положу в реестр, который мне отдаст Брин, и она ляжет рядом с его фамилией. И если совет спросит, я покажу. И тогда мы посмотрим, как Ларва Тень будет объяснять, почему подпись палача стоит на одной строке с подписью командора.
Я спрятала квадрат, вытерла руки о передник и пошла к себе. У двери стоял Север Тихоступ, мой ученик, и держал в руках свой реестр - первые пять фамилий, выведенные дрожащей прописью. Он посмотрел на меня, я на него, и он сказал:
- Я не смогу завтра.
Я кивнула.
- И не надо, - ответила я. - Завтра я сама. Иди спать.
У камеры, где сидел первый, я села на корточки и поставила миску к решетке. Его звали Степан Роев, тридцать два года, бывший десятник северного обоза. На одеяле спал ребенок - его дочь, четырех лет, которую не успели забрать родственники, потому что совет писал приговор в одни сутки и даже тюремный писарь не знал, что в камере будет ребенок. Я сняла с шеи ленту, которой была перевязана моя коса, и просунула в решетку - маленькая, выцветшая, с моей вышивкой.
- Это для нее, - сказала я тихо. - Когда проснется, заплети ей волосы. Чтоб не лезли в глаза.
Он взял ленту, посмотрел на меня и ничего не сказал. Я выпрямилась и пошла к следующей камере, потому что у меня было мало времени, а еще две фамилии ждали и не знали, что я их помню.
Глава 3. Разговор после совета
Первый медный круг я выложила на стол еще до рассвета, чтобы медяки не звенели, когда за стеной заворчит кухня. Семнадцать монет за ночь, когда приговоренного звали вслух по имени, и я впервые услышала, как моя собственная рука на мгновение опоздала на полвдоха. Я считала медленно, сдвигая каждую монету указательным пальцем к краю стола, потому что считать - значит не думать. Слева от книжки долга дома лежала вчерашняя записка от писаря канцелярии. "Заложица чести обязана явиться в совет по делу о тайном договоре командора северной стражи Радана Кейла". Я положила записку под корешок, чтобы не смотреть на печать.
Марта, ключница, встретила меня у порога гостевого крыла так, словно я была прошлогодней копотью на ее скатерти. Она была маленькая, точная, в темном платье с серебряной брошью рода, и я поняла, что она узнала меня не по лицу - по кожаному саквояжу, пропитанному запахом чужой крови и дешевой извести. Брин Ушастый, ключник казематов, тоже узнал и налил мне горячего чая без спроса, поставив кружку на грязный поднос, чтобы не касаться моего стола чистой посудой.
Я открыла книгу долга дома. Мне нужно было знать, на что меня подписали.
Цифры шли ровно, как удары метронома. Стол, кров, дрова, чернила, свечи, отдельная комната под опись - все это стоило ровно столько, чтобы любая попытка уехать без разрешения стражи оставляла меня в долгу перед казной командора. Я вела колонку "получено" и колонку "не получено". В графе "не получено" стояло право входить на кухню и право видеть реестр приказов без цензора. Под обеими строками одна и та же подпись: Варг Седой, капитан дворовой стражи. Подпись была мягкая, почти женская, что для северного стража казалось издевательством.
- Долг считаете? - спросила Марта, не оборачиваясь. Она перебирала связку ключей у пояса, как монахиня - четки.
- Считаю, - ответила я. - Хочу знать, за что плачу.
- Вы не платите. Вы заложница. Платит дом.
- Заложница чести - гость под подпиской. Не служанка и не вещь. Если я гость, у меня есть право знать, что мне должны.
Марта впервые посмотрела мне в глаза. В ее взгляде не было злобы - было то самое усталое северное любопытство, с которым смотрят на садовый инструмент не по сезону.
- Стол, кров, чернила, - перечислила она. - Больше ничего. Реестр приказов - через командора.
- Я знаю.
- Тогда зачем считаете?
- Потому что считать - значит не думать, что меня завтра обвинят в том, чего я не делала.
Марта промолчала. Это была маленькая победа, но победа.
Дверь в конце коридора открылась раньше, чем я успела отложить перо. Радан Кейл вошел так, как входят в собственную кухню - не извиняясь. Он был в мундире без ремня, что для северной стражи означало либо траур, либо домашний арест. На его руках не было перчаток, и я впервые увидела, что у него длинные музыкальные пальцы, совсем не казненные. Он остановился у моего стола и посмотрел на разложенные монеты так, будто это были не медяки, а лица.
- Семнадцать, - сказал он.
- Семнадцать, - подтвердила я. - За ночь, когда человек, чье имя вы подписали, был еще жив.
- Риана.