Палачиха для дракона. Договор чести

— Заложица чести, — сказал он ровно. — Через час в кабинете. При двух свидетелях. Писарь из башни принесет бумагу.

Я кивнула. Он не ушел. Стоял у дверного косяка, и я чувствовала его запах — кожа, холодный металл и что-то горькое, как полынь.

— Исса здесь, — сказала я, не поднимая головы от котла. — Она не помешает подписанию?

— Она не помешает, — ответил он. — Это не ее дом.

— Она так не думает.

Он помолчал. Где-то наверху стукнула дверь.

— Ты тоже не думай, — сказал он тихо. — Я подпишу договор, потому что должен. Не потому что хочу тебя видеть в этом доме.

Я подняла голову. Он стоял ровно, не приближаясь, и руки его висели вдоль тела, как руки человека, который привык отдавать приказы, а не просить.

— Я пришла не потому, что хочу тебя видеть, — ответила я. — Я пришла, потому что хочу знать, чьи имена ты подписывал.

Он отвел взгляд. Я впервые увидела, как он моргнул — не мигая, а именно моргнул, как человек, которому попало в глаз.

— Через час, — повторил он и ушел.

Я вытерла руки, сняла фартук и пошла к себе. В жестянке под матрасом лежала моя тетрадь, та самая, которую Ларва Тень хотел забрать в совет. Я развернула пропитанную кровью кожу, перечитала последние десять имен. Каждое было подписано одной и той же рукой. Рукой с мозолью от пера.

Через час я вошла в кабинет. Пахло сургучом и чужими духами. Исса сидела у стены, в кресле, которое ей не предлагали, и улыбалась так, как улыбаются женщины, которые точно знают, зачем они здесь. Писарь из башни печатей разложил на столе два листа, чернильницу и перо. Варг Седой стоял у двери как свидетель от стражи. Брин Ушастый — как свидетель от казематов. Радан Кейл стоял напротив меня, и его ремень блестел в свете свечей, как полоса чужой власти.

Я взяла перо, обмакнула в чернила и подписала первой. Если я замешкаюсь, Исса заговорит, а она умела говорить так, что после нее оставалось только кивать. Чернила легли на бумагу с тихим хрустом, и писарь, мальчик с бледным от казенной работы лицом, тут же подвинул ко мне вторую копию.

— Печать, — сказал он, не глядя на меня.

Я достала из-за ворота свою личную печать, ту, которую носила на шнурке под рубашкой и никогда не снимала. Гильдейскую печать я сдала утром вместе с маской и кинжалом, эта была моя, домашняя, с вензелем матери. Я прижала ее к сургучу, и он хрустнул, выпустив тонкую струйку дыма.

— Теперь вы, — кивнул мальчик Радану.

Радан шагнул к столу. Он не торопился. Я видела, как он положил ладонь на край стола, прежде чем взять перо, как будто проверял, не шатается ли стул под его решением. Его рука с мозолью от пера легла на бумагу, и подпись вышла ровная, без росчерка. Я впервые смотрела, как он подписывает что-то при мне, и впервые понимала, чего стоит человеку, привыкшему отдавать приказы, поставить рядом со своим именем слово «должен».

Печать Кейла легла рядом с моей. Писарь сразу укрыл оба листа промокашкой. Варг Седой шагнул вперед, расписался внизу листа как свидетель от стражи. Брин Ушастый подошел вторым; я услышала, как он тихо выдохнул, прежде чем взять перо. Этот выдох был почти стоном. Руки у него дрожали, но подпись вышла четкая.

— Одна копия в башню, — сказал писарь, — вторая в архив командора, третья заложнице.

Третья копия легла передо мной. Я не сразу взяла ее. Она пахла свежим сургучом и тем запахом, который остается на бумаге после подписи человека, знающего себе цену. Мой собственный запах на ней тоже был, слабый, как чужой.

Исса у стены не пошевелилась. Она сидела ровно, сложив руки на коленях, и я видела, как бьется жилка у нее на виске. Она приехала сорвать подписание, а подписание уже лежало на столе, и теперь ей оставалось только смотреть.

— Госпожа, — сказал Радан, не оборачиваясь к ней, — карета ждет.

Это было сказано тихо, без нажима, почти вежливо. Именно от этой вежливости у меня сжалось горло. Исса поднялась; в этом движении было столько обиды, что я почти ее пожалела. Почти. Она прошла мимо меня, и я снова почувствовала чужие духи.

— Мы увидимся, — сказала она мне вполголоса.

Я кивнула, потому что не ответить было бы хуже.

Когда каблуки стихли на крыльце, в кабинете стало тихо. Я стояла одна с тремя мужчинами, и договор теперь был жив. Писарь собрал листы в папку, Варг вышел в коридор. Радан смотрел на промокашку, где расплывалась его собственная подпись.

— Теперь вы гостья в моем доме, — сказал он наконец. — Утром я пришлю ключницу показать вам комнату.

— Мне нужна кухня, — ответила я. — Стол, чернила и доступ к реестру приказов.

Брин вел меня по коридору не быстро и не медленно, а так, как ходят люди, которые давно здесь живут и знают, где скрипит пол. Я шла за ним, и под подошвами у меня хрустела каменная соль, которую дворовые слуги сыпали против гололеда. Свет от факелов ложился на стены рваными полосами. Я впервые видела этот дом не как тюрьму для приговоренных, а как чужую спальню, где мне предстояло жить.

— Сюда, — сказал Брин, остановившись у низкой двери с медной скобой. — Архивная. Ключ у меня, второй у командора, третий запасной у ключницы Марты. Вам, госпожа заложница, выдается только вход при мне и при страже.

Я кивнула. Он отпер дверь, и пахнуло старой бумагой, пылью и сухим деревом. Внутри было тесно: три стеллажа до потолка, узкий стол у окна, на котором лежала забытая кем-то желтая перчатка. Брин зажег свечу и поставил ее в медный подсвечник. Стол был уже приготовлен: чернильница, перо, стопка чистой бумаги, промокашка.

— Марта сказала, чтобы вам было удобно, — добавил он тихо. — Она не скажет этого вслух, но так.

Я села за стол, и дерево под моими локтями оказалось теплым, как будто кто-то недавно сидел здесь. Я не стала спрашивать кто. В этой комнате сидели те, кто подписывал чужие смерти, и эта теплота была их.

— Мне нужен реестр приказов командора за последние пять лет, — сказала я, раскладывая бумагу. — По алфавиту, с датами и печатями.

Брин кашлянул. Я подняла голову. Он стоял у стеллажа, и руки у него висели вдоль тела, как у человека, которому сейчас будет больно.

— Реестр один, госпожа. И он сейчас у командора в кабинете. Он сам его несет сюда.

Я ждала. Брин ждал тоже, глядя в пол, и я видела, как он переступает с ноги на ногу, потому что ему было неловко стоять в чужом архиве, пока я сидела за его столом.