Страница 2 из 17
В дверях кухни появился Варг Седой. Мокрый от снега, злой, как человек, которому не заплатили вовремя. Он оглядел меня так, словно видел впервые, и подошел к раздаче.
— Палачихе кланяются или не кланяются? — спросил он у Олега.
Я не подняла голову. Нож стучал по доске ровно, и я намеренно не сбилась с ритма. Варг взял поднос, постоял лишнюю минуту и ушел к офицерскому столу. Тая посмотрела на него так, как смотрят на человека, которому хотят плеснуть кипятком в лицо.
— Варг не умеет молчать, — тихо сказала я Тае, когда она прошла мимо с котлом.
— Он не умеет думать, — ответила она.
После раздачи я вышла во двор, чтобы отнести объедки Брину Ушастому в каземат. Брин сидел у двери своей каморки и перебирал ключи. Маленький, тихий, пах тюремной сыростью. Увидел меня, отставил связку и молча протянул плошку с горячей кашей, которую я не просила. Я взяла: отказ его обидит.
— Сегодня в совете будут спрашивать про командора, — сказал он, не глядя на меня. — Я слышал, как писарь из башни готовил ему место.
— Я знаю, — ответила я. — Меня вызвали свидетельницей.
Брин поднял голову, и в его глазах было то выражение, которое я видела у тюремщиков после третьей казни: усталость без права жаловаться.
— Ты смотри, девка, — сказал он тихо. — Ларва Тень не из тех, кто спрашивает. Он из тех, кто записывает.
Я кивнула и пошла обратно. На столе в кухне уже стоял новый поднос с грязной посудой. Мне нужно было успеть вымыть до прихода инспектора с проверкой. Инспектор был мелкой сошкой из хозяйственного приказа, но имел право переписать всех, кто находится в доме. Я попадала в опись как работница кухни. Если спросит имя — назову. Если спросит ремесло — промолчу. Закон разрешал молчание гостье под подпиской.
Я мыла тарелки, когда дверь в кухню открылась снова. На пороге стоял Радан Кейл. Без ремня, в простой серой рубахе, волосы мокрые от снега, как у человека, который не спал всю ночь. Он оглядел кухню, и я почувствовала, как мое тело напряглось раньше, чем я успела подумать.
Он подошел к раздаче, положил передо мной на стол чистый лист бумаги и чернильницу.
— Заложица чести, — сказал он тихо, и голос у него был такой, будто слова царапали ему горло. — Подпишешь сегодня?
— Подпишу, — ответила я, не глядя на него.
— Условия прежние. Крыша, стол, доступ к реестру приказов при двух свидетелях. Выезд только с разрешения стражи и печатью канцелярии. Срок — до вердикта совета.
Я посмотрела на его руки. На правой, у большого пальца, была старая мозоль от пера. Этой мозолью он подписал смерть моего брата.
— Маску и кинжал сдашь страже, — продолжал он. — Вернут только по решению совета или гильдии. Доступ в архив открою завтра утром.
Я молчала. За моей спиной Тая перестала греметь посудой и смотрела на нас так, как смотрят на людей, которые говорят слишком тихо о слишком важном.
— Если хочешь отказаться, скажи сейчас, — закончил он.
— Я не хочу отказываться, — ответила я. — Я хочу видеть реестр.
Он кивнул, сухо, как кивают человеку, которому предстоит заплатить. Развернулся и ушел, не притронувшись к еде. Я стояла с мокрыми руками над тарелкой, и соль щипала кожу под ключицей — там, где этой ночью должна была проступить первая буква чужого имени. Пока ничего не было. Это означало только одно: договор еще не подписан.
В полдень я поднялась к себе, достала из-под матраса жестянку, развернула пропитанную кровью кожу и впервые за утро взяла в руки маску. Она была холодная и тяжелая, с гильдейской печатью на затылке. Я проверила печать пальцем — целая, не тронутая. Положила маску обратно, завернула и отнесла вниз, к стражнику у ворот. Он принял, расписался в книге, поставил печать. Кинжал у меня забрали сразу после, взвесили на безмене и записали номер. Без маски и кинжала я юридически не могла исполнить ни одной казни. Следующий приговор в моем реестре запишет себе кто-то другой.
К вечеру по двору пошел слух, что на крыльце дома стоит кибитка с гербом казначейства, и Исса Даль собирается войти. Тая услышала первой и прибежала ко мне в кухню с лицом человека, которому наступили на любимую кошку.
— Она здесь, — сказала Тая. — Невеста его.
Я вытерла руки, посмотрела в окно, где на мокром снегу уже стояли следы чужих каблуков, и пошла встречать гостью у порога. Встречать чужих жен у чужого порога — это была моя новая работа. Я еще не подписала договор, но уже знала, что подпишу.
Исса Даль вошла в дом так, как входят люди, привыкшие, что для них открывают. Плечом вперед, не оглядываясь, и каблуки по мокрому камню — отрывисто, как удары маленького молоточка. За ней шла служанка с коробом, в котором что-то звякало. От обеих пахло чужими духами, сладкими и казенными, какими пахнут подарки не от чистого сердца.
Я стояла у порога с полотенцем в руках, потому что мыла котлы и не успела переодеться. Полотенце было серое, кухонное, и от него пахло луком и петрушкой. Исса скользнула по мне взглядом, не задержавшись, как по мебели. Под ребрами стало тесно.
— Где он? — спросила она у стража у двери.
— В кабинете, госпожа.
Она прошла мимо меня. На ее шее я успела увидеть нитку жемчуга — старого, фамильного, из дома казначея. Жемчуг подарил не Радан. Исса приехала не гостьей — она приехала проверкой. А я в кухонном полотенце стояла между ней и его кабинетом как часть хозяйства, не его жизни.
Тая высунулась из кухни, посмотрела вслед Иссе и тихо сказала:
— Хочет посмотреть, кто в доме теперь хозяйка.
Я не ответила. Я пошла обратно к котлам: остывший жир не ждет ревности. Руки мои были заняты, голова считала. Исса приехала в день, когда я сдала маску и кинжал. Это не случайно. Значит, кто-то в доме успел послать записку в казначейство, и эту записку написал не Радан. Утром у него не было времени. Кто-то из его офицеров хотел, чтобы договор сорвался еще до подписи.
Следующий час я мыла котлы и слушала дом. Дом разговаривал сам с собой: скрип половиц над кухней — Исса поднялась в покои Радана. Шорох в коридоре — Варг Седой, мокрый, злой, прошел к оружейной. Звон ключей у погреба — Брин, как всегда, в своем деле. Потом стало тихо, и тишина была хуже звука.
В четыре пополудни в кухню спустился Радан. При ремне, в мундире, волосы сухие, приglаженные, как у человека, который собирался куда-то идти или кого-то принимать. Он посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде то, что он обычно не показывал: усталость без права жаловаться, ту самую, что я видела утром у Брина.