Страница 14 из 17
Тая выскочила за дверь, и я услышала, как ее босые пятки стукнули по камню. Степан снова смотрел в потолок, и под ключицей у него проступила капля крови, не алая, темная. Шов держал, но натянулся.
Я села на табурет у стола, достала из кармана фартука уголек и маленький клочок пергамента, который всегда носила с собой для коротких записей. На клочке я быстро написала три строки: «маска без печати», «нож в каземате после моего ухода», «Степан жив, говорить не хочет». Подписала «Р.». Свернула трубкой.
Вернулась Тая, и за ней Марта, и Марта была уже без ключей, и это означало, что она пришла не как ключница, а как человек.
— Марта, — сказала я, вставая. — В лечебной оставаться нельзя. Если придут с обыском, его найдут. Живым. Это будет хуже, чем плаха. Переведешь его в комнату масок, в среднюю нишу, за мокрой рогожей. Там его никто искать не станет, туда боятся заходить.
Марта посмотрела на меня долго, и я не отвела взгляд. Она знала, что я говорю правду, и знала, что правда ей не нравится.
— Если я его уведу, — сказала она, — и если его там найдут, уведут меня.
— Если его здесь найдут, — ответила я, — уведут нас троих. И меня посадят в казематы рядом с ним. И я перестану быть заложницей чести, потому что заложница, в которой сидит живой свидетель, это уже улика, а не гостья.
Марта кивнула. Один раз. Она подошла к столу, взяла Степана под здоровую руку и подняла его, и он встал, шатаясь, и прижал ладонь к повязке. Кровь проступила сквозь бинт, и Тая охнула, и я шикнула на нее.
Писец поднял перо. — Тая, — сказала я, — бери его за плечи. Марта — за ноги. Идете тихо. Если встретите Варга, скажете, что ведете раненого в нижнюю караулку. Если встретите Иссу, скажете, что ведете раненого в баню. Вранье выбирайте по тому, кто ближе стоит.
Они вышли. Степан оглянулся на пороге, и я показала ему глазами: молчи. Он отвернулся.
Я осталась одна в лечебной. На столе осталась мокрая тряпка, бинт с ржавым пятном и клочок пергамента, который я не отдала. Я положила его на грудь Степана, под повязку, и теперь он ушел с моей запиской. Если его найдут, найдут и записку. Если записку найдут без него, она ничего не докажет.
Я вымыла руки в тазу. Вода была ледяная, и под ногтями остался черный угол. Я посмотрела на средний палец правой руки. Третья буква была на месте, кривая, похожая на рогатую Е, и кожа вокруг нее покраснела. Я сжала пальцы в кулак, и буква спряталась под костяшкой.
Из коридора пахнуло холодным камнем и дымом. Шаги были тяжелые, одиночные, без сопровождения стражи. Я узнала их по звуку, прежде чем дверь открылась. Радан вошел без стука, и на нем была серая рубаха, и волосы мокрые от дождя, и он посмотрел на пустой стол, и я увидела, как у него дрогнула скула.
— Где он? — спросил Радан. Голос был ровный, но нижняя губа чуть отстала от верхней.
— В безопасности, — ответила я. — На время.
Он сделал шаг к столу и остановился. На столе лежал бинт с ржавым пятном и таз с розовой водой. Он посмотрел на таз, потом на меня, и я поняла, что он считает в уме, как я его учила в долговой книге.
— Его перевязали в каземате до того, как ты пришла, — сказал он. — Кто-то заходил в казематы после полуночи.
— В маске без гильдейской печати, — сказала я. — Степан сказал. Я записала.
Я показала ему свой палец, и он увидел третью букву, и у него сузились глаза. Он знал, что значат буквы. Он не знал, что они идут через мою кожу, потому что я ему не говорила. Он догадывался. Я видела по тому, как он смотрел на мою руку, как на дверь, за которой кто-то стоит.
— Тебе нужна охрана, — сказал он.
— Мне нужна твоя подпись, — ответила я. — Под протоколом осмотра каземата. Сейчас, при мне и при Брине. Если ты подпишешь, что осмотр был, совет не сможет сказать, что я выдумала маску без печати. Если не подпишешь, совет скажет, что я вру, чтобы прикрыть собственную небрежность.
Он смотрел на меня. Я видела, как он перебирает в голове варианты, и каждый вариант был хуже предыдущего. Если он подпишет, он подтвердит, что в его казематах орудует чужая маска. Если не подпишет, меня обвинят в том, что я выдумала историю.
— Где Брин? — спросила я.
— В подвале, — ответил он. — У комнаты масок.
— Позови его, — сказала я. — И принеси лист. Я напишу протокол сама, твоим почерком, чтобы совет не сказал, что подделка. Подпишешь, где я покажу. И печать дракона без хвоста, у тебя в кармане, я знаю.
Он не двинулся. Он смотрел на мою правую руку, и я поняла, что он не решает про протокол. Он решает про другое. Про то, что моя кожа пишет его вину, пока он спит в соседней комнате. Про то, что я это знаю. Про то, что я ему этого не простила.
— Бумага, — повторила я. — Радан. Бумага.
Он моргнул. Вышел. Я слышала его шаги по коридору, и они были не такие ровные, как обычно. Он почти бежал.
Я осталась в лечебной одна, села на табурет Степана, и в тазу на дне осел розовый сгусток. Я подумала, что если Радан не вернется через четверть часа, я пойду к Брину сама, без его подписи, и поставлю свою печать, материнскую, с вензелем, и пусть совет объясняет, почему печать палачихи важнее печати дракона.
Вернулся он через десять минут. С листом, с чернильницей, с Брином за спиной. Брин держал ключ от комнаты масок и смотрел на меня так, будто я ему должна была остаться должна. Радан положил лист на стол, и я взяла его перо, и написала протокол его рукой, потому что за три ночи в долговой книге я выучила его наклон. Я писала: «Число. Лечебная палата. Осмотр раненого Степана Роева. Установлено: нападение в каземате после полуночи, лицом в маске без гильдейской печати. Ранение не смертельное. Свидетели: палачиха Риана Веш, ключник Брин Ушастый». Подписала его именем. Показала ему место для подписи.
Он подписал. Медленно, с нажимом на втором слоге, как будто хотел вдавить чернила в пергамент. Брин поставил свою печать, маленькую, тюремную, с совой. Я свернула лист, сунула за пазуху, под шнурок с печатью матери, и там уже лежала записка Радана про перчатки, и теперь их было две, и обе жгли кожу.
— Степан в комнате масок, — сказала я Радану. — За мокрой рогожей, в средней нише. Если его там найдут, уведут меня. Если меня уведут, реестр останется у тебя. Если реестр останется у тебя, совет проиграет.
Он смотрел на меня, и я видела, что он хочет сказать что-то про руку, про букву, про то, что он не спал три ночи, и каждую ночь кожа на моем пальце писала его имя. Он не сказал. Он кивнул и вышел, и Брин вышел за ним, и в лечебной стало тихо, и я села обратно на табурет, и положила грязные руки на колени, и ждала, пока вернется Тая.