Страница 13 из 17
— А когда будет ее право? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим. — После свадьбы? После того, как совет снимет с тебя подозрение и ты снова наденешь ремень как следует?
Он не ответил. Он смотрел на мою руку, и я опустила глаза и увидела то, что он увидел: на пальцах у меня была его кровь, под ногтями засохла чужая, и между ними, на среднем пальце правой руки, проступала третья буква. Маленькая, кривая, похожая на рогатую Е. Я почувствовала, как у меня похолодели кончики пальцев. Я не знала этой буквы. Я не знала, чье это имя. Я только знала, что оно идет из его тайных приказов, из тех, что он не показывал совету, и теперь оно проступало на мне по одной букве за ночь, и до сих пор я видела только Л и А, а теперь к ним добавилась эта, третья, и договор чести работал через мою кожу жестче, чем любой допрос.
Радан сделал шаг ко мне. Я не отступила. Я стояла между ним и столом, на котором лежал человек, чью кровь я только что вытирала с его виска, и это было неправильное место для того, что он хотел сделать, и он это знал. Он остановился так близко, что я чувствовала тепло его груди через мокрый плащ.
— Покажи руку, — сказал он тихо.
— Нет, — ответила я.
— Это не просьба.
— Я и не думала, что ты умеешь просить.
Он поднял руку и остановился в воздухе между нами, не касаясь меня. Я видела, как у него дрогнули пальцы. Он считал это победой, каждое такое движение, пока я не отнимала руку, но я не отняла, и он не коснулся, и мы простояли так целую минуту, и за эту минуту Степан на столе сделал один ровный вдох, и где-то в коридоре зашептались громче, и я услышала, как в лечебную вошла Марта, остановилась у двери и молча смотрит на нас.
— Командор, — сказала ключница ровно, и в ее голосе было столько льда, что я удивилась, как он не тает на ее губах. — Заложнице пора в гостевую. У нее после обеда три свидетеля, и она не может принимать их здесь.
Радан опустил руку. Он посмотрел на меня в последний раз, и я увидела в его глазах что-то, чему я отказывалась верить. Не вину. Не злость. Что-то похожее на то, что человек чувствует, когда понимает, что его поступок уже стоил кому-то слишком дорого и обратного хода нет.
Он вышел. Марта подошла ко мне, подала чистый платок, и я вытерла руки, и платок стал серым от чужой крови и мази, и я скомкала его и сунула в карман, и третья буква на пальце горела под кожей, и я знала, что вечером, когда стемнеет, она проступит четче, и я снова перепишу ее углем в свой тайный лист, и завтра Радан будет знать, что я не забыла.
Я не пошла в гостевую сразу. Я задержалась у двери лечебной, потому что нужно было убрать за собой кровь. Брин когда-то учил меня этому жесту: кто бы ни вошел после тебя, он не должен видеть, что здесь было грязно. Я собрала бинты в оловянный таз, смыла остатки мази с рук над тазом, и вода стала серой, как утренний туман над плацом. Тая подала мне чистую тряпку, и я вытерла пальцы, и тряпка пахла лавандой и дымом, и я подумала, что сестра уже знает, чем пахнет дом командора, и от этого стало больнее, чем от самой крови.
Марта ждала в коридоре. Она не вошла, не позвала, просто стояла, и в тусклом свете факела ее лицо казалось вырезанным из того же дерева, что и ключи на ее поясе. Я подошла, и ключница молча пошла рядом, и наши шаги звучали в тишине как один.
— Степан выживет до утра, — сказала я.
— Это не мое дело, — ответила Марта. — Мое дело, чтобы ты была в своей комнате, когда придет твой первый свидетель.
— Мой свидетель придет через два часа, — ответила я. — И у меня в комнате три стула и стол. Этого хватит.
Марта не возразила. Она только чуть прибавила шагу, и я поняла, что она торопится не потому, что я опоздаю, а потому, что она не хочет, чтобы меня видели в коридоре гостевого крыла рядом с лечебной. Заложница чести, которая только что перевязывала раненого стражника, — это слух. Заложница чести, которую ведут в комнату под руку с ключницей, — это уже жалоба в совет.
Мы дошли до моей двери, и Марта отперла ее своим ключом, и я вошла, и комната была пуста, и на стуле у окна лежала записка. Не сложенная, просто лист, прижатый печатью. Печать была незнакомая: маленький дракон с обрезанным хвостом, такая же, как черная палочка-печать, которую Радан возил с собой для тайных приказов. У меня перехватило горло. Записка была от Радана, но он не мог оставить ее открыто. Это значило, что он знал: в доме есть кто-то, кто читает чужие бумаги, и этот кто-то мог зайти в мою комнату.
Я подняла лист. Почерк был его, я уже знала его руку по подписям в реестре. Всего две строки: «Прости, что втянул тебя в это. Завтра я пришлю Илью с бумагой. Сегодня ночью не снимай перчатки». Я перечитала записку дважды, потом положила на стол и прижала ладонью. Перчатки. У меня не было перчаток. Заложнице чести не полагалось перчаток, и Радан это знал. Он написал это не для того, чтобы я надела. Он написал это для того, чтобы кто-то, кто прочтет записку после него, подумал, что я должна их надеть, и не понял, зачем.
Я спрятала лист под половицу, рядом с реестром и монетами и кинжалом. Потом села на кровать и стянула с правой руки мокрую тряпку, которой перевязывала Степана. Третья буква на среднем пальце проступила четче, чем утром. Маленькая, кривая, похожая на рогатую Е. Я достала из-под половицы уголек и переписала букву в тайный лист, под теми двумя, что проявились вчера. Л. А. Е. Три буквы, и ни одного целого имени, и каждая ночь добавляла новую, и я не знала, чье это имя и зачем оно идет через мою кожу, и от этого руки стали холодными.
Бинт упал на пол, и Тая подняла его, не дожидаясь приказа. Я затянула узел на груди Степана, проверила, как сидит повязка под ключицей, и опустила рубаху обратно, расправив ткань по шву. Степан смотрел в потолок. Он не моргал, и это было хуже, чем кровь.
— Степан, — позвала я. — Степан, посмотри на меня.
Он повернул голову медленно, как будто шея была чужая.
— Ты жив, — сказала я. — Ты не на плахе. Ты в лечебной. Лежи ровно.
Он сглотнул. Под кадыком прошло судорожное движение, и я положила ладонь ему на плечо, поверх мокрого бинта.
— Кто тебя ножом? — повторила я. — Ты знаешь.
— Не помню, — прошептал он. — Маска… без гильдейской печати.
Я убрала руку. В лечебной стало тихо, как в каземате перед выводом. Маска без печати. В гильдейском уставе это значило ровно одно: подделка. Кто-то вошел к приговоренному в личине палача, без знака гильдии, без права казни, и кольнул его. Не убил. Кольнул. Чтобы я не узнала его лица. Чтобы он не дожил до утра и не заговорил.
— Тая, — сказала я, не оборачиваясь. — Принеси Марту. Бегом, не стой.