Страница 4 из 76
Глава 4
– Элеонора, джинсы! – встречает меня дома стон “заботливой” матушки. Так страдает, будто те за ее деньги куплены. С шестнадцати лет одеваю себя сама, а то мне такие “шедевры” покупали…
Не отвечаю. Знаю, что нарвусь на грубость или истерику. Топаю в свою комнату на чердаке. Свое настроение показываю тем, что как следует хлопаю люком. Был бы отец, прошмыгнула как мышка. Но мать в последнее время конфликты не любит.
Может послать школу куда подальше? В августе мне исполнилось восемнадцать. Смогу устроиться на полный рабочий день, а жить… Можно комнату с кем-то снимать.
Можно было бы попроситься к Генри, объяснить все его родителям. Но мне дико неудобно быть приживалкой. Все-таки работает “А что скажут люди”, вбитое матерью.
На заднем дворе, в саду закопаны двести евро. Соседские собаки и отец еще туда не добрались. Маловато для самостоятельной жизни.
А еще – я трусиха. Если бы был жив Марк… Я все сделала бы ради младшего братишки. Забрала его из этой семьи, вкалывала, откладывала бы деньги на его образование. А я? Ну а что я.
Учусь хорошо, хотя не обладаю такими знаниями, чтобы попасть в хороший колледж. Максимум мне светит не самый паршивый.
Кто-то мне обучение оплатит? Нет, разумеется! Придется влезать в кредит. Выплачивать потом, жить с родителями. Я согласна жить с ними до окончания школы. Но дальше… Вот уж нет!
Кидаю взгляд на стоящую у кровати фотографию. Тогда все было по-другому. Отец улыбался, учил нас рыбачить, подкидывал в небо. Я любила его сильные руки, темную поросль на щеках, доставшиеся мне от него карие глаза. Мама пекла печенье, звонко смеялась как девчонка. Целовала нас каждый вечер перед сном.
Лейкемия. Одно слово. Одна жизнь. Брат сгорел быстро. Очень быстро. Казалось, что еще вчера мы носились друг за другом, придумывали новые шалости. А сегодня я стою в черном, неудобном платье в церкви. Смотрю на горящие свечи, алтарь, незнакомого, худого паренька с закрытыми глазами. Пытаюсь что-то почувствовать…и не могу.
Боль пришла позже. Она вгрызалась диким зверем, переворачивала все внутри, ломала, изменяла. Теплые руки мамы, крепкие объятия отца. Мне был нужен рядом хоть кто-то, у кого была со мной общая боль.
– Что за телячьи нежности, Элеонора? – спросила меня мама, когда я, в слезах, прибежала прижаться к ней. Ощутить, что не одна. Ощутить, что мою боль понимают и принимают.
– Не мешай! – отрезал отец. Не веря, я настаивала на утешении. Хотела еще раз почувствовать крепкие объятия, пахнущие одеколоном и табаком. Те объятия, в которых чувствуешь себя защищенной от зла мира.
Тогда он первый раз и ударил. Ладонью, наотмашь, точно отмахивался от надоедливого насекомого. Возможно, не хотел так сильно. Но мне в двенадцать лет хватило.
Никто из них не сказал ни разу, что винит меня. Но это скользило в их каждом взгляде, жесте, разочарованном вздохе. Ты – жива, а он умер.
Каждым своим действием подпитывала их разочарование. “Ты не можешь быть нормальным ребенком, Элеонор?!” Но так уж получилось, что мне никогда не удавалось заткнуться вовремя.
Язык бежит впереди меня, а язвительность льется рекой. А что от меня хотят, если сперва в школе, а потом и дома, приучили на все огрызаться. Промолчишь, заплачешь – заклюют.
Была бита не единожды в тех случаях, когда можно было бы куда поглубже засунуть свое мнение. А потом за Генри впрягалась и пыталась из своих не самых могучих сил защитить. Так стала не просто “воняющей бедностью”, но еще и крысой. А как оттащить несколько увальней от тощего парня в очках, не посвятив в это взрослых?
Директор уже закатывала глаза, когда я, запыхавшись, в очередной раз влетала в ее кабинет. Хулиганам, разумеется, ни разу ничего не было. А вот меня гоняли в кабинет психолога и просили больше не врать.
Снизу раздается грохот. Понятно. Снова отец пришел пьяный. Что-то громко ему выговаривает мама. Понять сверху о чем разговор и так сложно, а тут у одного участника еще и лыко не вяжет.
– Элли! Опять подралась с кем-то, дрянная девчонка!
Черт! Что этой женщине стоило помолчать?! Она же видела, в каком он приполз состоянии. Выход один – бежать. С утра, проснувшись на полу в моей комнате, он не вспомнит что вчера было. Решит, что дочь за разодранные джинсы примерно наказал.
Быстро запихиваю в рюкзак запасные джинсы, нижнее белье, несколько тампонов, кидаю сверху мобильный и пауэрбанк. Выгребаю из копилки мелочь. На монеты отец не претендует, поэтому спокойно могу держать их в комнате.
– Я иду к тебе, юная леди!
Какие слова знает! Ухмыляюсь и линейкой закрываю со своей стороны люк. Обычно, если отец что-то ломает в моей комнате, несколько дней после этого меня не достает. А посплю я на вокзале.
Последним в сумку отправляется плед и упаковка крекеров. Ну, я готова.
– Элли, это…Как его…Открой папе, – раздается с другой стороны люка заплетающийся голос.
Побежала уже, волосы назад! Ох, надеюсь, плющ под моим окном выдержит. Не зря же за свои деньги подкармливаю старичка, поливаю удобрениями, чтоб рос всем на зависть.
– Открой дверь, дрянь! – в люк долбят уже настойчивее. В голосе прорезаются рычащие нотки агрессии.
Поднимаю окно и перекидываю ногу через подоконник. Хватит монет, чтобы купить бинт и перевязать бедро? На мгновение мне кажется, что сейчас скончаюсь от боли.
– Не подведи, родной, – шепчу плющу, протягивая к зелени за окном руку.
Сегодня не мой день. Хорошо, удается немного проползти вниз. Только потом выдираю кусок из несчастного растения и, размахивая руками, падаю на спину. Удар смягчает рюкзак с одеждой.
Теперь тихонечко… В тишину вечернего пригорода Дублина настойчиво вклинивается звонок мобильного. Ну кто так “вовремя”?!
______