Страница 32 из 76
Глава 31
Одиночество всегда ассоциировалось у меня с холодом, металлом и влагой на щеках. Тогда шел дождь, точно. Подняв голову, пришлось ощутить на себе эти капли, вот только почему-то они отдавали солью.
Обувь на мне странная, плечи обтягивает куртка, которую постеснялся бы носить и нищий. Иду и сбиваю нос ботинок, пиная камушек. Домой не хочется. После смерти Марка даже любимые занятия не приносят радости.
Блокнот с набросками лежит в дальнем ящике стола, а беситься под завывания любимой группы одной скучно. Сверстники – тупые и ограниченные, а кого-то уже и в “озабоченные” записать можно.
Поднимаю руку и трогаю мочку уха. Хмурюсь: она округлая. Тут же ругаю себя: а какая должна быть-то?!
В каком смысле “какая”?! У бессмертных, скользящих тенью по листве, уши всегда заостренные.
Уже совсем ум решил покинуть мою черепную коробку. Если снова забыла ключ, то родители быстро докажут насколько несостоятельны мысли о бессмертии. Да куда же я дела его?!
Забыла?! Кладу руки себе на грудь и чуть сжимаю. На виду у соседей!
Нет, горе выражается, несомненно, у людей по-разному, но чтобы лапать саму себя на виду пожилой пары! Фу!
Attalya! Думать не мог, что наша связь зайдет так далеко! Я в воспоминаниях девчонки? Она, кажется, говорила кто-то умер? Близкий, друг?
Анталья – это город такой в Турции, да? Только почему так гнустно хмыкнуло внутри, когда про это подумала?
Кажется, осенняя погода и смерть брата нагоняет не только депрессию, но и температуру. Как иначе объяснить бред, который лезет в голову.
Едва не скулю от облегчения, нашарив наконец ключ между литературой и физикой. Нужно аккуратнее складывать вещи, да вот только настроения делать что-либо нет в последнее время.
Кидаю рюкзак в гостинной и захожу на кухню.
“Ну и срач!” – восклицает голос в моей голове. Как никогда с ним согласна. Мать работает до позднего вечера, а отец не считает нужным убираться вообще: “ведь в доме две бабы”.
– Па-а-п! – закатывая глаза, ору я.
Но яичницу можно хоть после себя очистить и выкинуть, если та пригорела? Не хочу снова в дискуссию влезать с криками; “Я работаю” и “Женщина должна”, но как же достало бытовое свинство.
Успеваемость падает, а как она расти должна, если дома ты вместо прислуги? Только разгребаешь дом, с работы приходит мама. А дальше начинается лекция на тему: “С такими оценками ты ничего не добьешься”.
На отца жаловаться бесполезно: ответ один – я в твои года все успевала. Даже его пристрастие к алкоголю вызывает у матери равнодушие. Она лишь пожимает плечами и говорит, что каждый стресс снимает по-разному.
Хочется разбить все в доме и орать на родителей до хрипоты. Может быть, тогда они перестанут напоминать собой тени, хоть на мгновение станут похожи на тех, кем были в прошлом.
Отец глух к моим воплям. Очень надеюсь, что он просто спит, а не сидит у себя в кабинете и упивается до чертиков. Правда надежды на это почти никакой, но сегодня я наивная до тошноты.
Приоткрываю дверь в кабинет и тут же разочарованно вздыхаю. Отец глушит уже вторую бутылку коньяка. Всегда удивляюсь, точно вижу первый раз: как в него влезает?
– Пап, ты же обещал больше не пить, – слезы душат острым комком в горле, точно проглотила сдуру ежа. Никогда и никому своих слез после похорон больше не покажу. Самое страшное – это смерть, по другому нет смысла плакать.
– Элли, девочка! – радуется родитель. Его взгляд никак не может на мне сфокусироваться. Он подливает еще одну порцию в стакан, откусывает от последнего оставшегося куска пиццы, – А ты уже пришла?
– Пап, ну пожалуйста! Ты уже третий день пьешь!
Я не знаю на что надеюсь. Веселый, подбрасывающий меня и брата в небо человек исчез. На его месте незнакомец с трясущимися руками и бегающим взглядом.
Как он работает эти три дня, не знаю. На удаленке никому нет дела до его внешнего вида. А пахнет от него так, словно в банке с сардинами купался вместе с табаком и потом.
– А ты не считай, крошка! Ну имеет же право твой старик выпить ма-а-а-ленький стаканчик. Ну или два. А где два, там и три, да?
Хватаю бутылку, стоявшую перед ним на столе. Кажется, что уберу ее, выброшу и все вернется назад. Снова буду слышать его смех, улыбаться шуткам, есть мороженое, гуляя вместе. У меня снова будет семья, а не двое взрослых, с которыми живу под одной крышей.
– Элли, отдай папе бутылку, – хмурится мрачный незнакомец.
Понимаю, что плачу, когда чувствую влагу на щеке. Черт! Я снова нарушила слово. Снова рыдаю, как слабачка. Но…быть может…отец же раньше всегда меня утешал.
Не сдерживаю поток слез и реву в голос. Я хочу к нему! Хочу в родные, теплые объятия. Хочу, чтоб обнял!
Хочу, еще раз услышать, как назовет своим “серебряный лисенком”!
Неужели не понятно, что мне больно! Больно без него! Я задыхаюсь, будто рыба, выброшенная на берег. Мне всего тринадцать! Тринадцать лет! Я не вывожу!
Бутылка падает из моих ослабевших пальцев. Хныкая и бормоча что-то, делаю шаг к отцу.
Вот он только смотрит не на меня, а на разливающийся по полу алкоголь.
А в следующий момент чувствую руки на своем горле. Пытаюсь вырваться, сказать сквозь слово, но наступает темнота.
“
Valarauco lin haccanda!
” – вспыхивает бредом в угасающем сознании.
_______________
Дорогие читатели, Лир обязательно объяснит что значат последние слова. Ему правда будет немного стыдно, но наш гордый фэйри этого не покажет.
Все еще люблю ваши комментарии, звездочки и подписки.