Скандальные. Грехи элиты

Я останавливаюсь рядом с ним, но мне приходится заставлять себя смотреть на стену, а не на его точеный профиль, ямочку на подбородке и выдающийся нос. И почему у него такие угольно-черные, длинные ресницы? Моя любимая фотография — это он, без вариантов. Но я нехотя перевожу взгляд на снимки.

— Вот эта... — Я указываю на ту, где мы с Мэттом и Лианой на террасе. Мы обе уснули, положив головы ему на грудь, пока загорали, — одна слева, другая справа. Она была сделана за полгода до... смерти Лианы. — И вот эта... — Теперь я показываю на фото Брэндона, Адалин, Мэтта, Мэри-Энн, Лианы и меня. На заднем плане, к сожалению, видно и эту пустую трату кислорода: трётся там и, очевидно, снова замышляет очередное дерьмо. Голову Блэйка я перечеркнула жирным черным крестом.

— А тебе какое больше нравится? — интересуюсь я, тоже закладывая руки за спину.

Алек достает фотографию из кармана брюк. Похоже, он стащил её с моей доски. На ней я в белом вечернем платье на каком-то приеме в Риме. Этот снимок сделан незадолго до смерти Лианы, и это был один из последних разов, когда я надевала хоть что-то, кроме черного. Мэтт сфотографировал меня и так сильно рассмешил в процессе, что от былой элегантности не осталось и следа.

— Вот это.

— Так ты ещё и воришка.

— Точно. — Он прячет фото обратно, поворачивается ко мне, и всё мое внимание тут же переключается на него.

— А ты тогда кто? — Он перекидывает мою косу через плечо вперед и задумчиво перебирает кончики волос пальцами. Когда он так ко мне прикасается, внутри всё переворачивается. Это сложно описать словами.

— Не знаю. А ты что скажешь? Избалованная девчонка из Майами?

— Девчонка из Майами, которая заблудилась и оказалась в объятиях мужчины, совершенно ей не подходящего. — Он медленно ведет большим пальцем по краю моего бюстгальтера под тканью. Я не чувствую его пальцев прямо на коже, но меня всё равно бросает в дрожь.

— Мой бывший инструктор по йоге говорила, что каждый человек появляется в твоей жизни не просто так, у этого всегда есть веская причина, — пытаюсь объяснить я, отвлекаясь на движения его пальцев.

— И какая же причина по-твоему, Лилит? — Его ладонь спускается по моему боку еще ниже. Я завороженно слежу за его большой рукой, и он тоже не отводит взгляда от своих пальцев.

— У меня пунктик на взрослых мужчин. Мой психотерапевт называет это «комплексом папочки».

— Это уж точно. — Алек внешне остается совершенно невозмутимым, но в его темных глазах на миг вспыхивает опасный огонек.

Я невольно улыбаюсь. Мне безумно нравится выводить его из себя.

— К тому же ты обожаешь играть с огнем.

— Рядом с тобой мне хорошо, — отвечаю я на его вопрос. — И неважно, игра это с огнем или нет.

— Огонь дарит приятное тепло, только если умеешь с ним обращаться. Иначе можно сильно обжечься.

— Но я пока не обожглась, — дерзко парирую я, и уголок его рта слегка дергается. Ладно, признаю, я была в шаге от этого, когда он взял и свалил во Францию, но сейчас ведь всё в порядке.

— Еще обожжешься. — Его рука скользит под мою юбку, и он напирает своим телом, заставляя меня отступать, пока я не врезаюсь в стену с фотографиями. Когда Алек рядом, между нами возникает невероятная близость, хотя на самом деле я ведь ничего о нем не знаю. Только сухую информацию, но разве в ней суть?

— А я так не думаю. — Кончиком указательного пальца я медленно веду вдоль воротника его рубашки, и Алек наклоняется ко мне.

— Еще как обожжешься, Лилит, — горячо шепчет он мне прямо на ухо, запуская пальцы за край моих трусиков. Меня мгновенно прошибает очередная волна дрожи, и я сжимаю его плечо. О боже, какой у него твердый бицепс. — Тебе нужно взять себя в руки, — хрипло шепчет он, очерчивая губами линию моей челюсти. — Ты ведь не хочешь, чтобы отец отправил тебя отсюда подальше?

Одним уверенным, резким движением он погружает в меня два пальца, и я со стоном откидываю голову назад, прижимаясь к стене.

Нет, точно не хочу. Ведь тогда мне придется лишиться всего этого.

— Я держусь, — отвечаю я, с трудом соображая, и слегка развожу ноги. Алек глухо, подавленно стонет и сгибает пальцы внутри меня.

— Никаких срывов, — сквозь зубы говорит он. Не знаю, кому адресованы эти слова, мне или ему самому, потому что я-то как раз веду себя тихо, а вот он постоянно переходит черту.

— Никаких срывов, — со стоном повторяю я, когда он проводит языком по моей нижней губе. Стоит мне прикусить её, как во рту остается терпкий вкус коньяка. Его большой палец медленно и дразняще начинает описывать круги по моей самой чувствительной точке.

— Никаких сцен. — Он слегка прикусывает кожу на моей шее, из-за чего по всему телу мгновенно разбегаются миллионы мурашек.

— Да-да... — шепчу я, окончательно улетая, и он слегка отстраняется.

— «Да, Алек», — произносит он за меня. Вытаскивает пальцы и легонько шлепает меня по киске, заставляя вздрогнуть. Черт, я уже понимаю, к чему всё идет. Он не станет продолжать.

Я бросаю на него предостерегающий взгляд.

— Как ты не должна поступать?

— Что? — растерянно переспрашиваю я.

Он полностью убирает руку от моих трусиков, отчего у меня вырывается возмущенный возглас. Эту руку Алек тоже упирает в стену рядом с моей головой.

— Чего ты не будешь делать в ближайшее время, Лилит? — тихо уточняет он. Его темные глаза затягивают меня, как омут.

Всё еще пребывая в легком тумане, я обвожу пальцем контур его губ. Кто-нибудь вообще видел у мужчин такие губы? Нет. Потому что ни у кого таких нет. Я слегка оттягиваю его нижнюю губу, но Алек перехватывает мою руку и впечатывает её в стену над моей головой, прямо поверх фотографий. Я сердито сверкаю глазами.

— Отвечай, или я не буду трахать тебя целую неделю.

У меня снова вырывается возмущенный звук.

— Я должна вести себя хорошо! — наконец доходит до меня. — Никаких срывов?

— Ты не должна давать отцу повода вышвырнуть тебя из дома. Иначе ты лишишься всего этого, Лилит.

Он с силой вжимается в меня пахом, и, почувствовав его твердость, я снова стону.

— Да, нет, я не буду... ему... я не дам ему...

Алек издает сдавленный от неудовлетворенности и одновременно полный желания стон, зарываясь лицом мне в шею. Теперь его аромат ощущается еще острее; я чувствую каждую мышцу его тела, потому что он вдавливается в меня всем своим весом.

— Я не натворю дерьма.

— Иначе я больше не буду тебя трахать. — Он жестко толкается бедрами, и я едва не кончаю от одного только давления между моих ног.