Скандальные. Грехи элиты

Хоть я всё еще не могу отдышаться, я застегиваю брюки и сажусь перед Адалин на корточки.

— Теперь твоя очередь, — тяжело выдыхает она. Она кажется такой хрупкой, такой беззащитной передо мной, такой глупой из-за того, что связалась со мной. Такой же глупой, как и любой, кто со мной связывается.

— Ладно, детка, — шепчу я, обнимая ее за талию одной рукой. Мягко поднимаю ее на ноги, и она пошатывается, опираясь на меня. Та часть меня, которая не хочет видеть ее такой беззащитной, становится всё больше. Та часть, которая предпочла бы видеть ее такой, какой она была, когда я впервые заявился к ней домой.

— Просто присядь на секунду. Я сейчас тобой займусь, — тихо говорю я.

— Отличная идея, — мычит она мне в шею, пытаясь скрыть, насколько ей плохо. Я подвожу ее к черной кушетке и осторожно укладываю на нее. Ее вид выжигается в моей памяти, где уже столько всего выжжено.

— Отдохни немного, — шепчу я, убирая волосы с ее лица. Свет, падающий из застекленного окна позади нее, придает ей голубоватый оттенок и заставляет светлые волосы холодно мерцать. Но ведь она совсем не холодная, правда? Неужели я в ней ошибся?

— Ты совсем не мудак, — тянет она, доводя давление в моей груди почти до невыносимого. Что это вообще за чувство?

— О нет, детка. Именно он, — тихо отзываюсь я. Подавшись вперед, я неожиданно даже для самого себя целую ее в висок. Обычно я так не делаю, и Адалин задерживает дыхание. Ее пальцы впиваются в мою футболку, из-за чего внутри меня всё странно сжимается. Она чувствует, что я сейчас уйду и больше не вернусь. И это несмотря на то, что она под наркотиками.

— Блэйк... — едва слышно зовет она.

— Всё хорошо, — шепчу я севшим голосом и чувствую, как ее пальцы медленно разжимаются, а тело обмякает. Только после этого я отстраняюсь и еще раз окидываю Адалин взглядом. Ее рука свешивается с кушетки, веки закрыты. У меня мелькает мысль поднять ее наверх, уложить в постель, а завтра позвонить как ни в чем не бывало.

Но нет.

Вот и всё.

Даника!

Рамоз!

Конец.

Я резко отстраняюсь и возвращаюсь в тот зал, откуда мы пришли. Целенаправленно иду к трем статуэткам, отключаясь от всего остального, и по очереди распихиваю их по карманам джинсов. Наконец-то. Наконец-то я у цели. Наконец-то я могу хоть что-то сделать и больше не чувствовать себя таким бесполезным. Даже если вместо этого теперь я чувствую горечь.

Но это неважно.

Я не ничтожество, и я вытащу Данику и ее семью из этого дерьма. Фигурки из слоновой кости тихо позвякивают, поэтому я двигаюсь еще осторожнее. Теперь нужно убраться отсюда и как можно скорее.

Я бесшумно шагаю через главный зал к задней двери и берусь за ручку. Внутри снова всё сжимается, но я подавляю порыв оглянуться. И нажимаю на ручку.

— Что ты делаешь? — неожиданно звучит заплетающийся голос Адалин, и я каменею. Блядь. Какого хера она очнулась? Она меня видела? Блефовать. Надо блефовать. Как всегда.

Я поворачиваюсь к ней с нарочитой небрежностью. Она поднялась на ноги и опирается рукой о стену. Выглядит совершенно сбитой с толку, заторможенной, но при этом встревоженной. Блядь, она же должна была вырубиться.

— Всё хорошо, детка. Я сейчас вернусь, — мягко произношу я.

— Стой, стой. Куда ты собрался? — вяло спрашивает она, моргая. Смятение внутри меня нарастает, когда я вижу панику в ее глазах.

— Я сейчас вернусь. Жди меня здесь, — вру я, не моргнув глазом, но взгляд Адалин останавливается на моих оттопыренных карманах и я напрягаюсь еще сильнее.

Блядь. Блядь. БЛЯДЬ!

Три секунды она смотрит на меня в полнейшем шоке, а я не издаю ни звука. Затем Адалин стискивает зубы. С усилием расправляет плечи. Я тоже напрягаюсь. Что она сейчас сделает? Что скажет? Вызовет полицию?

— Просто верни это. Что бы там ни было, — хрипло требует она.

— У меня ничего нет, Адалин. Ложись, я скоро приду, — я стараюсь не смотреть ей в глаза.

— Нет! — кричит она, и в ее голосе сквозит боль. — Не смей мне сейчас врать! Так вот почему... вот зачем я тебе была нужна.

Она прислоняется спиной к стене, и теперь уже я стискиваю зубы. Я стою у черного входа, не в силах пошевелиться.

— Ты хотел срубить на мне бабла. Я была для тебя лишь огромной купюрой, да? — с горечью роняет она.

— Тебе же от этого не убудет, — вырывается у меня, и Адалин смеется смехом, в котором нет ни капли веселья.

— Нет, конечно, мне от этого не убудет. Но эти вещи мне не принадлежат, так что верни их и... Знаешь что? На, забирай еще и это!

Дрожащими пальцами она хватается за серьгу, а я предостерегающе прищуриваюсь. Лучше бы ей этого не делать.

— Твоя маленькая вылазка ведь должна окупиться, верно? — Она снимает украшение, распаляясь всё сильнее. — Иначе нахрена бы ты еще сюда приперся?

Она отстегивает серьгу и на другом ухе. У меня такое чувство, будто внутренности вот-вот разорвет. Будто это давление сейчас сожрет всё остальное. Блядь, почему мне вдруг так тяжело? Почему она очнулась, почему она так разочарована и беспомощна?

— Адалин, прекрати, — громко предупреждаю я.

— Не указывай мне, что делать! — выплевывает она. — Я так и знала...

Я хочу что-то ответить, оправдаться, но слова застревают в горле. Обычно я легко говорю всё, что хочу сказать. За исключением того, что по-настоящему творится у меня внутри. В этом и заключалась моя проблема с Лианой. Но я, блядь, не стану снова сравнивать Адалин с Лианой.

— Я знала какой ты беспринципный. — Она расстегивает широкий бриллиантовый браслет, и ее глаза всё сильнее блестят от слез. Доводить людей до такого состояния для меня не в новинку. Я видел это у многих из своего окружения. Но именно сейчас мне это совершенно не нравится.

Адалин отталкивается рукой от стены и, шатаясь, делает ко мне три шага. А затем хватает меня за руку, что пробивает меня словно разрядом тока. Она впечатывает украшения мне в ладонь, пока я играю желваками.

— Бери это и никогда больше не возвращайся. Если я еще раз увижу тебя здесь, я вызову полицию. — Внутри меня всё сжимается сильнее и сильнее. Я не понимаю, что происходит, но не могу вымолвить ни слова. Прямо как тогда с Брэндоном.

— Залезай обратно в ту дыру, из которой ты вылез, — тихо шепчет она и я еще крепче стискиваю зубы. Да, именно туда я и залезу. И я, блядь, забуду ее разочарованный, раненый взгляд.