Скандальные. Секреты Элиты

НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ

(PAROV STELAR — CANDY GIRL)

— Лилит Уайт —

Майами, Мид-Бич

— Совершенно верно, дорогая. Квартира находится в Бал-Харборе и из нее открывается великолепный вид на море, — говорит моя мать в наушники, чувствуя себя очень важной персоной.

Нахмурившись, я засовываю виноградину между губами.

— Сейчас действует эксклюзивное предложение на все апартаменты с видом на море. — Мой взгляд следует за мамой, пока она ходит по кухне. Интересно, кому она втюхивает эту квартиру. Возможно, это слепая женщина или одинокая, отчаявшаяся вдова. Это любимые клиенты мамы — им можно просто втюхать всё что угодно, а моя мама так хорошо умеет втюхивать людям вещи, которые им на самом деле не нужны. Вероятно, именно так двадцать пять лет назад она подцепила моего отца.

— Да, на двадцать процентов, но я знаю владельца, поэтому уверена, что что-то можно сделать.

Правда, мам? Ты собираешься раздвинуть ноги, чтобы он мог удобно устроиться внутри тебя?

Я улыбаюсь своей шутке и засовываю кусочек сыра в рот вместе с виноградом. Мамины голубые глаза задерживаются на мне, из-за чего я замолкаю, поднеся пальцы к губам.

Что? Я чавкала, хрюкала, рыгала?

В большинстве случаев она так смотрит, когда я делаю что-то не так. Она тут же наклоняется над мраморной стойкой и поправляет мне волосы. Наверное, они слишком неаккуратные для моего первого дня в университете. По мнению мамы, я вся слишком неаккуратная. Иногда мне кажется, что она меня ненавидит. Моя психотерапевт сказала мне, что я напоминаю ей об ушедшей молодости. Похоже, моя мать нарцисс, поэтому мне не до смеха, и, по сути, я никогда ничего не делаю правильно. Мне всего двадцать один год, но в старших классах я еженедельно посещала школьную психотерапию. Мне это просто не помогло. Я всё равно совершенно испорченная шлюха, и в этом виновата моя мать, как это всегда бывает с родителями. Жить легче, когда можно свалить свой эмоциональный мусор на кого-то. Лучше всего на родителей.

— Конечно, вы можете приехать и посмотреть его завтра, но у меня много других запросов, и сегодня у меня назначены три встречи для просмотра этого замечательного объекта, так что… — Мама оборвала фразу на полуслове, она оставляет незавершенным так много в своей жизни. Воспитание детей, например.

Виноград хрустит, когда я его кусаю. Как я и ожидала, за ним последовал укоризненный взгляд, полный ненависти. Я борюсь с желанием засунуть себе в рот сразу пять виноградин, чтобы ее

милый

на другом конце провода тоже мог это услышать.

Ох, нет. Сейчас я совершенно не готова к разговору с матерью. У меня легкое похмелье и я чувствую себя ужасно раздражительной.

— Конечно, я еще могу что-нибудь организовать сегодня, но времени будет мало. Очень мало. Я свяжусь с вами примерно через час.

Держу пари, у мамы сегодня нет ни одной записи на просмотр этого шедевра. Она лжет, чтобы получить желаемое. Манипуляции — ее стихия

— Хорошо, до скорого. — Она посылает два поцелуя в микрофон, и я чуть не выплевываю виноград. Что это сейчас было? Она действительно только что это сделала?

Мама снова поворачивается ко мне, глядя на меня по другую сторону стойки. Её красные ногти барабанят по мрамору.

Клац.

Клац.

Клац.

Сиреневый костюм подчеркивает ее загар, полученный в солярии, однако он никогда не выглядит слишком искусственным. У нас есть солярий в подвале, хотя солнце светит весь день, и мы живем прямо на берегу моря. Но моя мама предпочитает, чтобы все было быстро, эффективно и искусственно.

Светлые волосы собраны в пучок, благодаря чему бриллианты в ее ушах заметно выделяются.

Моя мама не носит черное уже год. А я да.

Цвет — это история.

—Тебе не пора идти? — спрашивает мама.

— У меня еще десять минут. — Отвечаю я и беру еще один кусочек сыра с тарелки, оставшейся после завтрака.

Ах, этот завтрак. Назвать ситуацию за столом напряженной — это было бы очень мягко сказано. Мой брат вернулся к нам после года отсутствия. Я вообще ничего не смогла съесть, поэтому теперь дико голодная. Один лишь взгляд на Мэттью, или даже просто мысль о том, что он делит со мной один дом, вызывает у меня приступ агрессии. Запах его духов вызывает у меня агрессию. Ощущение его ауры вызывает у меня агрессию. Мне немного проще с мамой, хотя я её ненавижу, потому что она бездушна. У моего брата когда-то была душа. Теперь ее нет. И все потому, что он не прислушался к моим словам.

— Ты правда хочешь остаться в этом? — внезапно спрашивает мама, позволяя взгляду скользить по моей чёрной юбке и верхней части того же цвета, заправленной в неё. Я тихо вздыхаю. Она часто так делает. Ей нравится заставлять меня чувствовать себя неуверенно. Вероятно, это связано с многочисленными изменами моего отца, из-за которых она не чувствует себя молодой, красивой и значимой. Она любит срывать это на мне. Кроме неё, теперь я единственная женщина в доме. Впрочем, и раньше я была её излюбленной мишенью.

— Черный — печальный цвет, Лилит, — объявляет моя мать мрачным голосом.

— Строго говоря, черный — это вообще не цвет, мама. Сиреневый — это цвет. И это печально. — Бесстрастно отвечаю я, поднимая свою сумку с пола. — Ты выглядишь как цветочный куст.

— Всё в порядке, — мягко, почти снисходительно отвечает она, — ты тоже когда-нибудь дойдёшь до того момента, когда поймёшь, что такое вкус и стиль. — Но я не буду учиться этому у неё. Надеюсь.

—Конечно. — На прощание я чмокаю ее в щеку и перекидываю лямки набитой сумки через плечо. В этом доме я не чувствую ни добра, ни зла. Я вообще ничего не чувствую. Я выжата досуха — пуста до самых костей. Даже когда я вижу брата, во мне ничего не шевелится. Ах, нет. Злость. Но она мне сейчас не нужна. Нет, нет.

Мэтт прислонился к входной двери, теребя ключи. Он постоянно крутит связку на указательном пальце. Сегодня мой брат тоже не в черном. Он выбрал нежно-голубой, который так удивительно подходит к его светло-зеленым глазам. Он определенно подкачался с прошлого года, что является лишь жалкой попыткой заполнить пустоту в его груди. Пустоту, которая появилась, когда он продал свою душу дьяволу. Какими бы белыми ни были его льняные брюки, они никогда не скроют ту черноту, что живет в нем.

Непривычно знать, что Мэтт снова дома. Это несправедливо.

Но существует ли вообще справедливость?

—Что? — спрашиваю я, просовывая ноги в ботинки. Почему он стоит здесь и пялится на меня, как будто мы договорились о встрече?