Страница 44 из 56
У Михаила, скулы были напряжены, на висках вздулись жилы, в глазах - ледяная, выверенная сосредоточенность. Рога бесов вспыхивали багровым отблеском, когда луч от клинка попадал на них - они становились похожи на обугленную кору. Хвосты рассекали воздух с хлопками, похожими на щелчки кнутов, и каждый такой хлопок рождает в комнате мини-вихрь, который срывает с полок предметы и закручивает их в безумный хоровод. Десант Михаила отвечал без суеты - отработанными, чёткими движениями. Первый боец сделал шаг вперёд, поднимая клинок: тот вспыхивает неярким, но пронзительно чистым светом, сталь встречается с тьмой, и от точки соприкосновения расходится волна света на несколько метров. Десант ждал именно этого момента. Тот самый синхронизированный ритм, выверенный до миллисекунды рывок. По команде, которую даже не нужно было произносить вслух, бойцы одновременно сделали шаг внутрь круга, смыкая строй так плотно, что между ними не проскользнуть ни тени, ни шёпоту. Мойдодыр, поднял клинок вертикально вверх - не для удара, а как проводник. На долю секунды в комнате повисает звенящая пауза: бесы застывают, будто наткнувшись на невидимую стену, их движения становятся дёргаными, как у сломанных марионеток. Их глаза, горящие пустотой с огненной каймой, на миг расширяются - и в этом миге читается то, чего они боятся больше всего: ясность.
Клинок вспыхивает. Не пламенем - светом, который не греет, а режет. Он бьёт из острия ослепительным лучом, расходясь по кругу концентрическими волнами, и каждая такая волна действует как лезвие, она рассекает текучую тьму, заставляя бесов распадаться на лоскуты мрака, которые тут же съёживаются, скукоживаются, будто их втягивают обратно в трещины мироздания. Михаил понимает, что его товарищи теперь справиться и без него. Они знают что делать. Он подошёл к Еве, та лежала без сознания, бледная до прозрачности, будто вся жизнь ушла на то, чтобы держать внутри ту хрупкую, упрямую нить. Едва заметное биение сердца - как далёкий, слабый стук в запертую дверь. Михаил положил руку на живот. Там, под ладонью, есть жизнь: сын жив и держится за маму так крепко, как умеют только те, кто ещё не научился отпускать. Под пальцами Михаила - не просто толчок, а обещание, тихий, упрямый пульс будущего, который не смогли заглушить ни скрежет тьмы, ни звон стали.
Михаил здесь и сейчас - не воин света, не командир десанта. Он просто человек в измятой, пропахшей гарью одежде. Он в человеческом обличии - без ореола, без сияния клинка, без той собранной мощи, что держала строй. Просто мужчина, у которого сейчас нет ни власти, ни силы, кроме одной - единственной: просить. Стоя на коленях у медицинской кушетки, просто шептал - так тихо, что звук почти тонет в остаточной вибрации воздуха, ещё гудящего после схватки:
-Отец мой, не забирай её. Прошу. Оставь её мне. Оставь нам. Я знаю, сколько я взял на себя. Думал, что справлюсь сам, что могу быть стеной. Но сейчас… сейчас мне нужна стена, которая стала крепче моей. Пусть она откроет глаза. Пусть услышит, что я здесь. Что мы здесь.
В отблеске света видно, как дрожат его плечи, когда он снова повторяет, уже не к небу, а к ней, прямо в пространство между ними:
-Останься. Пожалуйста. Ты нужна мне. Ева!
Михаил закрыл глаза. По щеке всё-таки скатывается одна-единственная капля, но он не вытирает её - будто она тоже часть этой платы, которую он готов отдать.
Под ладонью Михаила, поверх её руки, происходит то, от чего у него перехватывает дыхание: её пальцы - холодные, неподвижные, будто вырезанные из мрамора, - едва заметно вздрагивают. Не рывок, не хватка, а будто кто-то очень далёкий услышал голос сквозь толщу воды и ответил одним-единственным, крохотным движением. Он снова посмотрел на её лицо: ресница дрогнула. Потом вторая. Будто она борется с тяжестью, которая давит на веки, как свинцовые пластины.
-Ева, - шепчет он, и в этом имени столько воздуха, столько надежды, что оно звучит громче любого крика. - Слышишь меня? Ты сможешь. Ты такая сильная. Я жду тебя. Слышишь? Я тут.
Ещё миг - и она будто выныривает, как человек, который слишком долго был под водой: короткий, судорожный вдох, такой резкий, что тело слегка выгибается.
- Я здесь, - повторяет он, и голос у него срывается, становится хриплым, настоящим. - Ты молодец. Просто дыши, а я буду рядом.
Её глаза открываются - не сразу, не широко, а так, будто ей приходится раздвигать что-то тяжёлое. Взгляд сначала ни на чём не фокусируется, плывёт по комнате, не узнавая ни приборов, ни света, ни его. И Михаил не торопит. Он просто остаётся в поле её зрения - чтобы было за что зацепиться. И тогда её взгляд, наконец находит его. Задерживается. В нём ещё туман, ещё отголоски того, другого мира, где она весела над потолком и наблюдала за происходящим.
- Он тут, - Михаил положил руку на живот - Он ждал тебя. И я ждал.
Её губы снова шевелятся, из них вырывается звук, похожий на имя - не его, не своё, а какой-то тихий, беззвучный выдох, в котором угадывается слово «дом».
Михаил опускает лоб почти к её руке, не касаясь, оставляя между ними тот самый миллиметр воздуха, который сейчас важнее всего, - и шепчет:
-Да. Дом. Мы вернемся домой.
Михаил выполнил какие-то манипуляции руками и словно из воздуха возник плащ, он был соткан, казалось из тысячи световых лучей. Аккуратно, поднимая её за плечи, совсем чуть-чуть, Михаил накинул на них этот световой покров, он лег на её кожу невесомым прикосновениям, собрался вокруг плеч, будто сам понимал, что сейчас нельзя торопиться. Михаил сел рядом и произнёс только ему ведомые слова, которые не предназначены для чужих ушей, после которых, на кушетке ни осталось ни одной живой души.