Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 93 из 174

Мне думается, признание в симпатиях к русской литературе является доказательством неплохих отношений с критикой и сатирой. Что ж, до 1917 года, когда Россия возвысилась до демократической республики, она повсеместно считалась страной, особо нуждающейся в общественно-политической самокритике; и кто в силах измерить бездны горечи и скорби, из коих вышел комизм «Мёртвых душ»! Но вот странность… Национальное чувство великого писателя-критика выражается в этой книге не только лишь в виде отчаявшегося комизма и сатиры; по меньшей мере, в двух-трех местах оно проявляется как что-то позитивное, задушевное, как любовь – да-да, религиозная любовь к великой матушке России не единожды гимном выбивается из толщи текста, она и лежит в истоках горечи и скорби, и в эти мгновения мы отчётливо ощущаем, что она-то и оправдывает, освящает самую кровавую и жестокую сатиру. Представьте себе только такой патент на чувства в Германии! Вообразите гимны, взмывающие из глубин сатирического романа какого-нибудь немецкого писателя – гимны во славу Германии! Не выйдет. Внутренний протест душит подобные фантазии в зародыше. Тут неловко слышать уже одно слово «любовь», невозможнейшую безвкусицу под солнцем. Немецкая сатира, в которой прозвучал бы хоть намёк на иной аффект, кроме как на чужеземную неприязнь, иностранноподобное злорадство, с литературной точки зрения, несомненно, хромала бы на обе ноги.

Но оставим Россию как государство, как общество, как политику. Возьмём убийственную в определённом смысле критику русской литературой русского человека, гончаровского «Обломова»! Ей-богу, какая болезненная, безнадёжная фигура! Какая рыхлость, нескладность, инертность, дряблость, какое бессилие жить, какая неряшливая меланхолия! Несчастная Россия, вот твой человек! И всё же… разве можно не полюбить Илью Обломова, эту отёчную несуразность, а не человека? Образцом ума, осмотрительности, верности долгу, достоинства, дельности ему противостоит другой национальный тип, немец Штольц. Но какова же надобна мера фарисейского крохоборства, чтобы прочесть книгу и не предпочесть – как исподволь, но, вне всяких сомнений, предпочитает и сам писатель, – пухлого Илью его энергичному товарищу, не прочувствовать и не признать в первую очередь более глубокую красоту, чистоту и обаяние его человекости? Несчастная Россия? Счастливая, счастливая Россия, которая при всей нищете, при всей безнадёжности не может не понимать в собственных глубинах такой своей красоты и очарования, что, под давлением писательской совести поставленная перед необходимостью сатирической самоперсонификации, выводит в свет такого вот Обломова… точнее, укладывает его на диван. Сатирическая же самокритика, в которой усилиями своего литератора упражняется Германия, не оставляет никаких сомнений в том, что она ощущает себя уродливой страной, страной уродов; такова манифестация её «духа», который, пожалуй, никогда, не покривив душой, не захочет «власти»; такова его нравственность, такова его «внутренняя политика».

* * *

Мы уже выяснили, что «выход социального романа на авансцену общественного интереса с точностью до градуса» будет соответствовать развитию того процесса олитературивания, одемократизовывания, очеловечивания Германии, в разогревании которого состоит миссия литератора цивилизации. Здесь добавим обратное: демократия, то есть очеловеченное, литературоспособное, превратившееся в общество, причём в такое жизнерадостное общество государство, является той плодородной и питательной почвой, где лишь и расцветает политическая сатира. Социально-критический роман – прямо-таки обязательная составная часть, важнейший предмет инвентаря демократии, то есть жизнерадостного государства; более того, в таком государстве он становится политической властью, а если совсем практически, даже дорогой к политической власти; ведь в жизнерадостном государстве романист в любую минуту может стать министром, чего, может, и не хочет, но всё-таки желает иметь такой шанс. Это происходит потому, что политик-моралист, литератор цивилизации, преданный внутренней политике, требует демократии, республики адвокатов и литераторов по западному образцу, предоставляющей такому типу людей оптимум жизненных условий, к коему инстинктивно стремится всякое земное существо. Конечно, это скептическое толкование его воли и сути, не морально-политическое (которое вроде бы является единственно верным), но со мной согласятся хотя бы в том, что здесь наблюдается полезное взаимовлияние и взаимоподталкивание: литератор цивилизации посредством подстрекательства и гладкоречия воспитывает в духе демократии, а демократия в свою очередь, жизнерадостное государство, духовно насквозь политизированное общество, питает и до крайности возбуждает орган социальной критики, общественно-психологическое писательство. Вследствие подобной взаимоподдержки, порождая по пути блистательный дивертисмент, возникает нечто запредельное – состояние издевательской анархии, мирового отчаяния и коррозии как результата социальной критики, которое литератор цивилизации заранее приветствует как цель, как состояние истинной человечности, «самое прекрасное и такое радостное». Никто не посмеет отрицать движения в этом направлении, к бездонной безоблачности; это и есть прогресс, другого нет.