Страница 172 из 174
«Действующий, – говорит Гёте, – всегда бессовестен. Совесть имеет лишь тот, кто размышляет». Но справедливо и обратное: тот, кто предаётся размышлениям, в своём отношении к действительности не так уж и нуждается в совести или нуждается в каком-то другом её виде, не в таком, как у человека действия; он может позволить себе блаженную роскошь радикализма. Призванный к действию в реальности – не может. С него, будто мальчишескую незрелость, быстро собьёт всю категоричность, поскольку он понимает, что является политическим посредником между мыслью и действительностью, а тем самым обязан уметь уступать; у «размышляющего» и в мыслях нет никаких уступок, поскольку неестественное напряжение, требующееся ему для преодоления врождённой застенчивости и робости перед действительностью, просто не оставит ему сил для уступок, умеренности и разумности. Поступок того, кто рождён для размышления, всегда будет проступком, всегда будет неестественным, уродливым, безобразным и саморазрушительным; action directe, действие духа всегда будет выкидышем действия.
Хорошо ещё, что призыв: «Действуй, человек духа!» – пока остаётся весьма литературной фразой, модным учением, журнальным шумом. Художник-активист вовсе не думает о действии и, что примечательно, думает тем меньше, чем больше отмеренный ему талант. О, научите же меня нежности большого таланта к себе, осознанию его персональной бесценности, улыбчивому тщеславию, с каким он принимает восторги, приносимые трепетному великодушию, металлическому блеску периодов! И такое способно на саморазрушительное действие, на личную жертву? Ни разу, за всю жизнь он не продемонстрировал способности даже на робкую попытку! Он хочет славы, денег, любви и аплодисментов, аплодисментов. Укутав шею в ласковые меха, под направленными на него со всех сторон объективами киноаппаратов, он поёт о «духе». Устраивая дела при помощи добродетели, он олицетворяет демократию – в своём лице, по крайней мере, а отстреливать министров, да даже ораторствовать на забастовках предоставляет не столь отборному человеческому материалу, тем, кому нечего терять, бедным, бездарным фанатикам, отчаявшимся еврейским юношам. Одним словом, его отношение к действию (и к тем, кто его совершает) весьма светски-аристократическое. Но коли так, коли всерьёз компрометирующее действие – удел людей низших, не столь милостиво одарённых судьбой, каков же тогда статус, важность самого действия, действия вообще? Написать бы комедийную сцену, как молодой идеалист приходит к мэтру революционной мелодики и объясняет, что, дескать, пора, пробил час выступить, действовать. А мэтр садится в лужу. Горящие надеждой глаза верующего юнца видят не фанатика, а светского льва, художника. Возможно, лев под пылким взглядом этих чёрных требовательных глаз несколько слиняет, но затем с улыбкой промолвит: «О нет, молодой человек, вы не того от меня требуете. Полагаю, я имею некие основания придавать значение собственной безопасности… Боюсь, здоровье моё, которое, если не ошибаюсь, дорого молодому поколению, для длительного заключения слабовато. Я написал «Робеспьера», на премьере которого вы так ликовали с вашими друзьями, хотя не преминул бросить на своего героя тень подозрения в сифилитическом заболевании мозга… «Хотя»? Напротив – поскольку! Вы бы не ликовали так, не подкинь я вам этой мыслишки. Но организм, порождающий произведения столь печальной глубины, столь изысканные манифесты vertu sans у croire, вовсе не создан для политического бламажа. Вообразите, власть меня прищучит… Нет-нет, прощайте, дорогой друг! Вы оторвали меня от волнующей страницы о свободе и счастье, которую я хотел бы дописать перед отъездом на курорт. Ступайте. Ступайте и исполните свой долг! Votre devoir, jeunes hommes de vingt ans, sera le bonheur!»