Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 165 из 174

Беспощадная картина эта – беспощадная не из-за отстранённости и ненависти, а от страстной любви, глубокой привязанности, глубокой скорби – великолепна и широка. Тут и искусство («Религия Числа – числа зрителей и суммы сборов – довлела над художественной мыслью этой меркантилистической демократии»), и критика, падающая ниц перед «божеством наших дней», Всеобщим Избирательным Правом. А в духовном – и анархический дилетантизм, «механическое удовольствие от разъятия до последнего предела» в сочетании с «чувственностью [писательствующей] потаскухи», а с другой стороны, фанатизм, политический зилотизм, ежедневные призывы к гражданской войне, в основном лишь риторические, «но хватало наивных умов претворять в действие мораль, изложенную другими на бумаге». Ещё роскошные зрелища: «Департаменты, вознамерившиеся отделиться от Франции; дезертирующие полки; спалённые префектуры; конные сборщики налогов во главе жандармских рот; вооружённые косами крестьяне держат наготове кипящую в котлах воду, дабы оборонять церкви от свободолюбивых вторжений вольнодумцев; вскарабкавшиеся на верхушки деревьев народные избавители взывают оттуда к [южным] винодельческим провинциям, восставшим против [северных] провинций, изготовляющих крепкие напитки. <…> Республика заискивала перед народом, после чего рубила его саблями. Народ со своей стороны проламывал головы кой-кому из сынов народа – офицерам и солдатам. Так доказывали правоту своего дела»… Тут и политики, социалистические и радикал-социалистические министры, эти апостолы бедных и голодных, бахвалящиеся опытом утончённых удовольствий. Скептики, сенсуалисты, нигилисты, анархисты в частных разговорах, лишь доходит до действия, становятся фанатиками. «Невежественные дилетанты, едва дорвавшись до власти, превращались в мелких восточных деспотов. <…> Их ум был скептичен, но темперамент – деспотичен. У них в руках оказалась власть, возможность употребить потрясающий механизм централизованного администрирования, созданный некогда величайшим из деспотов, и соблазн злоупотребить им был слишком велик. Отсюда вышел своего рода республиканский цезаризм». Дальше – больше. Дальше то самое, что, коли желаемое станет действительным, произойдёт и в Германии. «Политика считалась доходной, но сомнительной, хоть и престижной отраслью торговли и промышленности. Интеллигенция презирала политиков, политики презирали интеллигенцию. Однако недавно наметилось сближение, а вскоре и союз политиков с худшим родом интеллигенции. На сцену вышла новая сила, замахнувшаяся на неограниченное господство над мыслью, – вольнодумцы. Они сговорились с другой силой, увидевшей в них усовершенствованный приводной механизм политического деспотизма. <…> Уморительнейший балаган: тысячам этим жалких невежественных баранов, чтобы “думать вольно”, пришлось сбиваться в стада. Правда, вольность дум состояла в том, чтобы во имя Разума запрещать её другим, ибо они уверовали в Разум, как католики верят в Пресвятую Деву»… Славно, нечего сказать, но мы, ей-богу, наблюдаем эту картину без злорадства, без национального высокомерия, лишь с известным удовлетворением, которое она приносит нашему пессимизму и чувству справедливости, нашей неприязни к экзотической жажде немецких галломанов в просветлении. Процветают шпионаж и доносительство; клерикальный шпионаж и доносительство соперничают с масонским, а республиканское государство украдкой споспешествует масонам – этим нищенствующим монахам и иезуитам Разума, терроризирующим армию, университет и все государственные учреждения… Одного майора в отставке, бывалого африканца, убивает бедственное положение армии, «требование писать доносы и, следовательно, вброшенная в офицерскую среду подозрительность, унижение от необходимости исполнять бесстыдные приказы каких-то беспомощных и злобных политиков», «злоупотребления армией в низких полицейских целях, для конфискации церковной утвари, разгона рабочих забастовок, оказания личных услуг, мстительности правящей в данный момент партии, то есть мстительности обуреваемых радикальными и антиклерикальными настроениями обывателей, которые противостоят остальной стране»… Они «принялись очищать искусство. Почеркали классиков XVII века, не позволяя имени Божьему осквернять басни Лафонтена. Не разрешали его и в [старинной] музыке; радикализм пришёл в негодование, когда в публичный концерт осмелились включить духовные песни Бетховена. Он потребовал изменить слова. <…> “Что? – спрашивал Кристоф вне себя. – Республика?”»

Но такая республика есть анархия, где пример подают вожди, «где непоследовательная политика гоняется одновременно за десятью зайцами и по дороге упускает одного за другим, где воинственная дипломатия уживается с миролюбивым военным министерством, военные министры в целях совершенствования армии её разрушают, морские министры подстрекают рабочих арсеналов, а военные инструкторы проповедуют ужасы войны, где всё заполонили офицеры-дилетанты, судьи-дилетанты, революционеры-дилетанты, патриоты-дилетанты. <…> И как зловещее эхо примера сверху, пошла разрушительная работа снизу: учителя учат [презрению к авторитету и] бунту против отечества; почтовые чиновники жгут письма и телеграммы; фабричные рабочие сыплют песок и наждак в зубчатые механизмы машин; арсенальные рабочие разоряют арсеналы и поджигают корабли, чудовищное разрушение плодов труда трудящимися, уничтожение не богатых, но богатства мира. А как венец всего духовная элита нашла себе забаву во имя священного права [каждого] на счастье обосновывать это народное самоубийство разумом и правом. Нездоровые гуманистические мечтания, подточив способность различать добро и зло, [со старческой сентиментальностью] умиляются “не несущей ответственности, священной” личности преступника, капитулировав перед преступлением и выдав общество ему на растерзание».