Страница 164 из 174
Ещё он восклицал: «Это я-то отщепенец? Люблю я отечество или нет, я сам отечество!» Явная, жульническая, вывернутая наизнанку неправда. Он не отечество. Он не просто не отечество, со своим духовно-политическим культом чужого он дошёл до того, что ни в мыслях, ни в понятиях, ни в чувствах не имеет с собственной народностью уже ничего общего. И ему не трудно было достигнуть такой идентичности с отечеством. Никогда душу его не трогала, дух не питала немецкая музыка, он не понимает и не хочет понимать из неё ни звука. Ни глотка не испил он от изысканного хмеля немецкой метафизики, ведь она не содействует прогрессу, а потому не opportune. К крупнейшим представителям немецкости он относится с неприязненным изумлением, с глубокой враждебностью. В его отношении к Гёте, антиполитику, квиетисту и эстету, мы уже разобрались. Что касается Бисмарка, то существует даже его портрет кисти литератора. Под ним нет подписи «Бисмарк» (и пламенея «страстью», не следует забывать об осторожности), но сомнений быть не может. Вот этот портрет: «Человек власти, обыкновенный барин, совершенно бесполезный, если быть барином не может. Бессмысленная сажень в массивных плечах низвергнутого владыки, только и ждущего, как бы вернуться, кроме власти не имеющего ни духовных запросов, ни занятий и готового на всё, лишь бы снова войти во власть, готового отречься от своего прошлого и даже, если нужно, поставить на карту жизнь монарха, поскольку тот всегда был предлогом для удовлетворения властного инстинкта своего покорнейшего слуги…» В любой казарме можно встретить такого учителя младших классов: прослужил год и брюзжит, что военным не хватает «духовных запросов»… Ну да ладно. Тут перед нами основатель земной Германии – vu à travers un tempérament. Большие немцы подразделяются на эстетов и дорвавшихся до власти грубиянов. Вредители, разумеется, оба. Но сам литератор цивилизации, любит он их или нет, – большой немец.
Одной из разновидностей политического эстетства является экзотизм, заключающийся в прямо-таки физическом отвращении к родному, домашне-действительному и пылкой, романтической, мечтательно-приукрашательской вере в превосходство, благородство и красоту далёкого и чужого. Тот, кто жизнь собственного народа и окружающую человеческую реальность считает по большей части мерзкой и низкой, с художественной точки зрения пригодной лишь для самой гневной сатиризации, а прекрасное, истинное, возвышенно-человеческое ищет и находит, или внушает себе, будто находит, по ту сторону государственных границ, – несомненно, эстет. Это констатация и лишь наполовину упрёк. Состояние отвращения к действительности, неспособность реагировать на неё иначе как гневно-сатирически, перенос красоты в недействительное или наддействительное, конечно, к лицу одухотворённому судии, чувствительному человеку искусства, а далёкое, то, чего нет в наличии, в известном смысле недействительно. До абсурда и инфантилизма, до возмутительной несправедливости дело доходит, когда преображённую любовью недействительность, идеалистически вымечтанное начинают принимать за где-то там существующее, за жизнь, тем самым терроризируя, подвергая поношениям и оскорблениям близкую жизнь собственного народа.
Именно в этом экзотизме повинен наш политический эстет, когда говорит о Франции. В том, что Франция – его страна, родина его души, мы убеждались не раз. Да и как ему не любить её, не ставить выше всех отечеств на свете? Власть политики! Власть женщин! Власть литературы! Власть разума! И когда читаешь у Роллана: «Кристоф был раздавлен разговорами с некоторыми из этих малахольных умников. Они опрокинули его представления о Франции. В согласии с общепринятым мнением он считал, что французы – уравновешенный, общительный, терпимый, свободолюбивый народ. А увидел одержимых абстракциями маньяков, помешавшихся на логике, готовых жертвовать как людьми, так и собой какому-нибудь своему силлогизму. Они только и говорили что о свободе, но меньше всего были способны её понять и вынести. Нигде не встречал он более холодных и жестоких деспотов – деспотов из умственной ли страсти, или же поскольку они всегда должны были быть правы», – когда читаешь такое, каждое слово складывается в узнавание, и до конца понимаешь: да, наш политик духа – француз, его любовь к Франции – натуральнейшая любовь к отечеству.
Однако любовь к отечеству всё же следует придерживать знанием, долей скепсиса, критикой, чувством реального и справедливостью, иначе она вырождается в слепой, злобно-мечтательный шовинизм. Но, боже мой, что же литератор цивилизации делает из Франции, республиканской Франции, действительность которой для не одураченного взгляда ведь как на ладони – что в литературе, что в жизни! Стоит лишь на мгновение поддаться героической прозе, которую он разматывает в честь экзотической родины, как распахиваются чертоги правды, свободы, света, совершеннейшего великодушия, демократии и духа; республиканская Франция для него – страна «легчайшего гнёта», vie facile под покровом духа. Слушая его, можно забыть, что «местечко Париж», согласно суждению самих французских писателей, жёстче, жесточе других городов к бедности. Забыть, что демократический прогресс, хоть и добился там отделения церкви от государства, но, едва лишь речь зашла о выполнении элементарных требований социальных приличий, сложил оружие перед цепким интересом рантье (или обратил его против народа). Отчаянные анархические бедствия этой государственной жизни, разложение партийной системы, грязное соперничество клик, упадок политической морали, окутавший Третью республику густой чад коррупции и скандалов нашего мечтателя не смущают. Я тут говорил, что злоупотребление критикой, которой чужой народ подвергает себя устами своих писателей, видится мне интернационально нелояльным средством. И всё-таки, пожалуй, допустимо воспользоваться ею, сослаться на неё в диалоге с соотечественниками, красоту видящими лишь там, а дома – одно низкое, ненавистное. Не так давно мы получили в немецком переводе том большого романа Роллана, не столько изображающий, сколько анализирующий парижскую жизнь Жан-Кристофа. Я, вопреки своему обыкновению, не забываю, что книга доступна всем, в том числе и нашему литератору цивилизации, который, однако, будет от неё бегать. Обещаю не утопать в цитатах, не выписывать для характеристики республиканской Франции целые страницы с детским желанием доказать, что эта Франция – такая же реальность, как и любая другая, а в некоторых отношениях – побезнадёжней и победственней любой другой.