Страница 134 из 174
Я запомнил один анекдот, который в начале войны появился в наших газетах. Это была перепечатка из «Фигаро», и, если верить ей, некий французский крестьянин якобы так высказался о работавших у него на поле немецких пленных: «Твари! Удавил бы, да нельзя, тоже всё-таки люди». А сотрудник «Фигаро» добавил: «В этих словах сказались четырнадцать веков латинской культуры». Не выдумать лучшего примера тому, что я имею в виду, а что не «имею в виду». Тут мы ступаем на территорию, где человечность в самом деле не самоочевидна, на территорию заслуженного демократа, кому человечность видится интеллектуальной и нравственной заслугой, поводом для слезливого самодовольства. Один автор социально-этических романов, радетель человечества и передовой борец за демократию, в недавней своей книге обнаружил, что «и богатые плачут». Ах! ох! – воскликнул он, – они тоже люди, эти богачи, несмотря ни на что, я знаю. Иногда они страдают и тогда плачут. Можно ли было вообразить себе такой градус человечности, такую всеохватную жалость? «И богатые плачут!» Художественный дар, что и говорить. Но, возвращаясь к «Фигаро» и её просвещённому сельчанину, – действительно, создаётся впечатление, что злобная дикость, безмозглая грубость здесь еле-еле сдерживаются идеей человечности, воспринятой как нечто крайне высокое, благородное и философски-вольнодумное.
Многое придётся зачесть в оправдание аристократизма древних народов господ: они хоть и ратуют за политическую человечность, из их аристократизма без затруднений вытекает некая благородная ограниченность и безмозглая бесчеловечность, и у англичанина понятие «nigger» появляется очень рано, а ещё раньше у француза – понятие «варвар». Многое придётся зачесть в оправдание несчастной Франции этой войны – её страдания, «невиновность», полуосознанную безнадёжность, природный характер, включающий в себя совсем другие, намного более злобные, жёсткие, ядовитые возможности проявления национальной ненависти, чем немецкие, её инфантильность, по большому счёту заключающуюся в невинно-надменных представлениях об инфантильном варварстве других, прежде всего немцев, и сполна продемонстрированную в понятном рвении, с каким сельские жители Северной Франции во время немецкого марша на Париж как жертву и дань выставляли за порог свои pendules, очевидно, полагая, что нынешнее германское вторжение, как и прежние, главным образом ставит своей целью приобретение сих механизмов, приводящих рыжебородых в такой восторг. Нужно, повторяю, во многом относиться к Франции последних лет со снисхождением, однако это не должно мешать пониманию того, что там, где человечность составляет излюбленный предмет стилистических риторических упражнений, опасность аберрации, вероятно, наиболее велика. Тот, кто знаком с военными рассказами Мопассана, поймёт, почему в так называемом чудовищном походе на Германию его соотечественникам выпала ведущая роль. Впрочем, вкус к скверным удовольствиям, получаемым силой воображения, присущ всем западным народам, носителям «цивилизации» par excellence: в Англии, Франции, Америке существует артистизм жестокости, холодный, нервный, интеллектуальный культ отвратительного, который в Германии нашёл своих служителей лишь в последнее время, а в России, пожалуй, вообще ещё не нашёл. В самом деле, если вспомнить драматургическую комнату ужасов «Гран-гиньоль» или сочащиеся кровью образцы определённой романной продукции, которыми наиболее читаемые парижские газеты заполняют свои литературные страницы, то можно подумать, что французам – просто благодаря их более живому таланту – и тут полагается приз. Однако в сочетании с ненавистью, страданием, «невиновностью», отчаянием и инфантильным высокомерием данное достоинство помогает объяснить, почему французская человечность в этой войне потерпела столь позорный крах.