Страница 133 из 174
Здесь, пожалуй, будет уместно ещё кое в чём признаться, ещё кое-что сказать о войне и человечности. Однако на случай, если при этом выплывет что-то вроде объективного признания не в пользу человечности, с моей стороны будет разумно предпослать ему субъективное признание в пользу таковой. Ей-богу, сто́ит, ибо я прекрасно понимаю, на что поднимаю руку, под какое недопонимание подставляюсь, вроде бы защищая дело антигуманности. К тому же мне это совсем не сложно, ибо в самом деле, как же я могу вынашивать антигуманные взгляды в каком-либо ином смысле, кроме протеста против отвратительного опошливания и оскопления понятия человечности! Я не юнкер с моноклем, каким его рисует себе фантазия народов Антанты, не насильник, не громила, да и выгляжу иначе, чем Бисмарк у Золя – громко гогочущий от избытка собственной брутальности белый великан. Я чувствую себя частью народа, чьё национальное объединение было подготовлено эпохой великой литературы и высочайшей гуманной просвещённости, стало благодаря ей возможным; я сознательный потомок бюргерства, ведущего свои традиции оттуда, являющегося плодом гуманной просвещённости, как ни в какой другой стране. Не греша самопревозношением, смею сказать, что человечность для меня самоочевидна, причём не только в духовном, но и в индивидуально-будничном. Благонравие – та атмосфера, которой я дышу; я люблю, даже уважаю в принципе лишь то, что несёт доброту; грубость меня отталкивает; личной ненависти я боюсь и страдаю от ненависти, которую внушаю, не меньше, чем от той, которую ношу в себе, хотя прекрасно понимаю, что, дабы прожить человеческую жизнь, нужно деятельно и страдательно испытать и ненависть. Человек, который при всей радости от творческого полёта в прямой речи всё же склонен к стеснительности, ценит цитату как успокоительное средство. У Адальберта Штифтера в одном письме есть место, где говорится: «Моя жизненная стихия – доверие и доброжелательность; где этого нет – я цепенею». Я тоже. И ни в коем случае не являясь демократом разума, сторонником фразы о «равенстве людей», в демократизме сердца я вижу качество характера, отсутствие коего повергает меня в изумление. Равенство – не факт и не желательность, оно есть жест человекости, та благовоспитанность души, которая не просто родственна любви. Демократия как узаконенный институт умалила бы всякую индивидуальную заслугу; к социальному умиротворению ведёт не политика, а симпатия и совершенствование каждого. Я считаю требование «в последнем попрошайке уважать человека» высокомерным, обветшало-гуманистическим краснобайством, ниже любой самоочевидности. Мне неведом аристократизм человечности, я «уважаю» и своего пса; и когда это славное создание в знак приветствия упирается мне передними лапами в грудь, склоняя на неё свою тигрового окраса голову, то я, похлопывая его по костлявой лопатке, чувствую, что он мне ближе иного представителя «рода человеческого». «Уважая» попрошайку, я исхожу не из тех соображений разума, что он человек («В нём тоже что-то есть», – мог бы заметить какой-нибудь Свифт), – к этому аргументу из «Волшебной флейты» я как-то глуховат, а из более непосредственного и тёплого чувства, называть которое не стану. Впрочем и помимо прочего, я не чувствую в себе способностей даже градуировать отношение к людям по их классовой принадлежности и социальному положению и вспоминаю случаи, когда приводил своих социальных одноклассников в смущение, обращением с низшими понуждая их либо демонстрировать надменную недемократичность, либо кряхтя увольнять в запас свой апломб офицера запаса.
Однако моя природа не помешала, а скорее даже помогла мне понять, что большинству людей не слишком угодно, удобно, не слишком кстати, более того, если не стыдно, то, по меньшей мере, крайне обременительно, когда их чересчур «уважают». В новелле «Королевское высочество» замечено, что при общении с людьми Клаус Генрих находил каждого из них настолько значительным, серьёзным, важным, хорошим, что несчастное дитя человеческое, столкнувшись с такой переоценкой и перегрузкой, просто-напросто покрывалось испариной. Я об этом.
В конце концов я художник, работаю с самым тонким материалом, и, хоть утончённость, разумеется, не всегда равносильна доброте, всё-таки artes molliunt mores – фраза, которая, как мне хотелось бы думать, справедлива и в обратном смысле, и по отношению к artifex, так что, пожалуй, нелегко быть художником и одновременно грубияном. Однако немыслима такая штука, как ваятель людей, поэт, к людям равнодушный, даже при условии, что творческим принципом является ненависть к ним, презрение. «Человечество» – да, признаю, моё отношение к этой отвлечённости двойственно, но человек всегда притягивал весь мой интерес и, пожалуй, ещё животное, но не искусство, не пейзаж – например, в путешествиях. В моих книгах почти нет пейзажа, почти нет обстановки, кроме комнат. Зато там довольно много людей, и говорят, они увидены, изображены «с любовью». Была ли то «любовь к человеку»? Не знаю. Может, эгоизм? Может, меня так интересует человек, потому что я сам из их числа? Правда, последняя фраза из повести о художнике, которую я написал в юности (и которую и сегодня считают удачной), звучит так: «Ведь если что и может превратить литератора в поэта, так это моя бюргерская любовь к человеческому, живому, обычному…» Была ли то «любовь к человеку»? По крайней мере, она вроде бы не облеклась в формы доктринёрского бахвальства, набившей оскомину цивилизационной фразы, в каковые, по моему суждению, во имя хорошего вкуса, она облекаться не вправе, и уж меньше всего у художников.