Страница 127 из 174
Кое-что о человечности
Здесь мне бы хотелось ввернуть и как-то увязать пять-шесть мыслей по поводу важнейшего – избитого – словечка демократии и добродетели, лозунга «человечности».
Прежде всего, мне никогда не казалось возможным разномыслие по вопросу о том, что «человечность», человечная манера мыслить, рассуждать решительно несовместимы ни с какой политикой. Мыслить и рассуждать человечно – значит мыслить и рассуждать аполитично; произнеся эти слова, правда, тут же входишь в острейшее противоречие с демократией. Последняя во имя решительной любви к человеку упорствует, что всё человеческое нужно рассматривать с политической точки зрения; однако это не мешает ей в некоторых, вполне определённых случаях, когда представляется полезным и небезвыгодным, политическое рассматривать с человеческой точки зрения. Тогда несовместимость политики и человечности становится несовместимостью мифа и просвещения. Я вот что имею в виду.
Личность человека, который в начале войны вёл иностранные дела Великобритании, немецкое народное воображение превратило в крайне отталкивающее зрелище. Слишком демонизированное, слишком токсично-пернициозное даже для того, чтобы служить образчиком из подборки фотографий преступников: бес лжи с пустыми глазами; такие лица у коварства и злодейства; воистину апокалиптическая физиогномия детрито- и некрофага. Это раздражало информированных, всезнающих людей, и скоро они заговорили о том, что фантома, который является мысленному взору среднего немца при произнесении имени сэра Эдварда Грея, не существует. Что на самом деле речь идёт о тонком, душевном джентльмене, тяготеющем к одиночеству и идиллии, правда, до мозга костей английском, не владеющем континентальными языками, но в своём роде высокоразвитом и весьма гуманных взглядов. Они говорили правду, а правду говорить надо, даже когда она смущает, отрезвляет, парализует и деморализует страсти – именно тогда. Однако возникает вопрос, было ли всезнайство информированных людей всезнанием или лишь более точным знанием. Не хочу наотмашь утверждать, что народное воображение Германии имело какое-то право на свой образ Грея, но, конечно же, портретным сходством в бюргерском понимании оно не пользовалось вовсе. Его образ – политический миф, образ же информированных людей – человечное просвещение.
Князя Лихновски следует причислить к просветителям. В своих воспоминаниях он рассказывает, как однажды сэр Эдвард обедал у него дома и, прислушавшись к детской болтовне, сделал следующее замечание: «I can’t help thinking, how clever these children are to talk German so well!» И от души рассмеялся своей милой шутке. Этим анекдотом князю думалось опровергнуть немецкую веру в «вину» Англии, а это слабо, по-просветительски и слабо. Ибо несёт там Англия «вину» за войну или нет, человеческая доброжелательность тех, кто в июле 1914 года полагал, что правит страной, – очень слабое доказательство её отсутствия, не правда ли? «Неужели же, – восклицает Лихновски, – этот по-детски смешливый пожилой господин и есть тот самый лжец Грей, инфернальный интриган, которого выдумали у нас дома?» Да нет, не тот же самый. Это лишь подмена политического человеческим, на которую способны одни немцы, дабы сбить с толку, обезоружить и обездвижить собственный народ. Прочувствовать, увидеть нравственное единство и всё-таки неединство добродушного пожилого индивидуума и высокопоставленного репрезентанта политико-исторической властной сущности английского розлива, действующей через индивидуума, в то время как последний полагает, будто действует самолично, прочувствовать, провидеть и изобразить эту безнадёжно запутанную двойную психологию «правящего» государственного деятеля мог бы крупный писатель, но, разумеется, не светский дипломат, возомнивший, что предотвратил мировую войну, между тем как ему, кто наладил такие тёплые отношения с английскими господами, лишь позволили принять её к сведению.