Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 126 из 174

Искусство мастеров, объединённых В таинственный союз тысячелетний, Дабы воздвигнуть волшебство собора, Чему они дарили жизнь и веру, Чему и я отдал убожество своё, — Ему рисуется лохмотьями и хламом, Он полагает, что оно давно мертво. Недавно флорентийские зазнайки, Языческие книги раскопав, Надумали искусственных теорий — По ним извольте музыку писать. И Силла льнёт в восторге к дилетантам, По-новому живёт, поёт и пишет. Возможно, он и прав! Ведь может статься, Мир неожиданным путём теперь пойдёт, И то, что вечным нам казалось, канет в Лету, Но как же тяжко, больно думать так.

Невозможно лучше, чем этими словами, выразить психологию и жизненный настрой консерватизма – свободного, просвещённого, нежного, духовного, одним словом, ироничного, лишённого грубой веры в авторитет (наподобие того, как у кардинала, которого такое мягкосердечие и сомнения вполне закономерно раздражают, который полагает, что маэстро «болен душой»). Палестрина же про себя думает, что душа священнослужителя «неуязвима», и мысленно обращается к разгневанному Борромео:

О, знал бы ты, Что мне здесь шепчут, вкладывают в уши, Какие тёмные, лихие мысли, — Ты бы, глядишь, меня поколотил.

Какой, однако, непростой маэстро! Кто бы мог подумать, что такое творится в консервативной душе? Он демонстрирует совершеннейшее послушание кардиналу, вполне по-художнически, иначе бедному маленькому капельмейстеру и не подобает. Но лишь дело становится серьёзно, самым непокорным образом отбрасывает всяческую покорность. Он не хочет писать спасительную мессу, да пусть вся полифония катится к чертям. И когда Борромео, теряя терпение, спрашивает: «А если папы то приказ?» – отвечает: «Он может приказать, но только мне, не гению во мне». Это сильно – и не очень средневеково. Тут гордость и свобода, являющиеся скорее принадлежностью «нового времени», и под конец священнослужителю уже начинает казаться, что от маэстро попахивает серой. Если Палестрина болен душой – а пожалуй, он действительно болен, – то меланхолия его связана с уверенностью, позволяющей расслышать слова «предшественников»:

Ведомые судьбой высокой жаждут Избранника, что в круг вольётся их.

Ибо ни сцену с предшественниками, ни следующую за ней, эдакую английскую инспирацию, мы не станем воспринимать чистым чудом предания и католическим театральным волшебством, не правда ли? Для нас это история того, как этически-душевное обретает зримость, и потому помянутый «избранник» для нас тождествен тому же «я», о котором речь идёт в ответе:

Не я, не я – я слаб, небеспорочен И не гожусь, пожалуй, ни на что. Я старый и усталый человек В конце бушующих времён. В грядущем ждут меня одни печали. Не в силах я издать душой ни звука.

Откуда эта тяжесть в душе? Откуда ощущение, что «в жизни гуще я в чаще словно тёмной, один совсем, не выйти мне отсель», и непонятно, как вообще раньше можно было радоваться, творить, любить? Но когда кульминация и переворот в собственной жизни совпадают с переворотом времён, когда замедляешься, обретаешь привязанности и накапливаешь некоторую усталость, наверное, иначе и быть не может. Созреть в атмосфере одной эпохи, а затем внезапно увидеть, как занимается другая, которой тоже принадлежишь частью своего естества, одной ногой стоять в Средневековье, а другой в Ренессансе – это не пустяки, при условии, что по настрою ты склонен к консерватизму, а Палестрина решительно к нему склонен. Не может быть ничего более консервативного, чем слова, обращённые им к призракам мастеров:

Вы мощно жили, мощным был ваш век; Он хоронился в тёмной глубине — Зерном во чреве матери-земли. Но свет сознания, смертельно яркий, Восходит, как нескромная заря. Враждебен он нежнейшей вязи грёз, искусству, Подобной силе покорится сам Геракл.

Отсюда уже недалеко до желания и стремления

С открытым взором прямо в жизни пасть Из времени упасть,

этого анахронистски-шопенгауэрова описания совершенно недостойного намерения, которое не без категоричной строгости отклоняют даже мастера: «Исполни, Палестрина, – говорят они, – исполни жизни путь!»

Последний камень кладки Осталось положить. О, Пьерлуиджи, помни, Раскрыть свой образ должен ты, Исполнить смысл времён, Каким он из начал мерцал В мечтаниях Творца. И предстоит тебе в веках Сиять, сверкать, звучать — Последнему в Его златой Цепи звену.

О чём эти стихи, как не о том же, что и прозаическое слово полемической брошюры: «Не искусство имеет цель, но художник»? Обратное суждение было бы оптимистическим пафосом, а Палестрина – человек пессимистического этоса. Если мир «прогрессирует» в направлении, в которое ты вовсе не веришь, хотя и признаёшь такой прогресс необходимым и неотвратимым и сам по природе своей не можешь ему не содействовать, тогда пафос не твой удел; тогда смысл времён принимает личностно-этический характер, тогда – «исполнить жизни путь», тогда – раскрыть свой образ, держаться, я не говорю – удержаться. Но как бы то ни было, Палестрина находит в себе силы написать нужное произведение (которое – в силу своей природы, местоположения на шкале времени – написать мог только он), мессу, объединившую искусство, созданное Новым временем, с «церковным чувством», и обретает поэтическое счастье: он спасает из огня фигуральную музыку и, свершив этот охранительно-творческий подвиг, становится «избавителем музыки». Теперь Палестрина знает, кто он, где ему место, а где нет, по крайней мере, в какой степени ему место тут и там, знает свою судьбу, честь и «хочет быть жизнерадостным, мирным добрым малым».