Страница 78 из 86
— Значит, открою свою, — Жан-Батист допил воду и поставил кружку. — Где-нибудь, где от еды не требуют побед. Где-нибудь, где можно просто кормить людей.
Волконский на подоконнике перестал крутить вилку, поднял голову и смотрел на Жана-Батиста с выражением, которое Всеволод не сразу опознал. Потом понял — это было зависть.
Жан-Батист повернулся к ним.
— Лоренцо, — сказал он. — Удачи завтра. Этот мальчишка с лапшой интереснее, чем кажется. Не недооценивай его.
Лоренцо кивнул со всей серьезностью.
— Демьян, — Жан-Батист посмотрел на Волконского. — У тебя золотые руки. Жаль, что ты сам этого не ценишь.
Волконский приподнял бровь, но промолчал.
— Анна.
Она стояла посреди кабинета и смотрела на него.
— Ты один из лучших поваров, которого я встречал в этой стране, — сказал Жан-Батист. — Но ты готовишь, чтобы что-то доказать, а надо готовить, чтобы накормить. Пока ты этого не поймёшь, рыжий варвар будет тебя бить. Всегда.
Анна побелела.
— Убирайся, — прошептала она.
— Уже ухожу, — Жан-Батист кивнул ей, повернулся и пошёл к двери. У порога остановился и обернулся.
— Мсье, — он впервые за весь вечер посмотрел на Всеволода. — Этот повар из Слободки вас сожрёт. На арене он уже выиграл. Он сожрёт вас здесь, — Жан-Батист коснулся пальцем своей груди. — Потому что его любят, а вас боятся. Страх — плохая закваска. Тесто на ней не поднимается.
Он вышел и тихо закрыл за собой дверь. В кабинете повисла тишина.
Анна стояла неподвижно. Её кулаки были стиснуты до сих пор.
Волконский слез с подоконника и положил вилку на стол.
— Ну, — сказал он негромко. — Это было красиво.
— Заткнись, Демьян, — сказала Анна, не поворачиваясь.
Лоренцо поднялся от камина.
— Я пойду, — сказал он тихо. — Мне завтра рано вставать.
Он вышел. За ним — Волконский, который в дверях обернулся, посмотрел на Всеволода задумчивым взглядом и тоже исчез.
Анна стояла посреди пустеющего кабинета и думала о чем-то своём.
— Иди, — сказал Всеволод.
Анна вздрогнула, будто забыла, что он здесь и повернулась к нему. В её глазах стояла обида на весь мир.
— Государь, я…
— Иди, Анна, — повторил он мягче. — Отдыхай. Завтра черёд Лоренцо. Тебе нужна холодная голова, а не истерика. Мы ещё не проиграли.
Она стиснула зубы, поклонилась и вышла. Дверь закрылась.
В кабинете остались двое — Всеволод и Оболенский.
Огонь в камине догорал. Последнее полено просело, развалилось надвое, и угли затлели красным.
Оболенский стоял у окна и ждал, заложив руки за спину, и его отражение в тёмном стекле было похоже на тень.
Всеволод молчал ещё минуту. Бок ныл. Рана грызла ребро с привычной тупой злостью, и князь привычно не показывал этого.
— Дмитрий, — сказал Всеволод.
Оболенский повернулся от окна.
— Государь.
— Сядь.
Оболенский сел напротив. Он двигался бесшумно, как всегда, и сел так, что свет камина падал на князя, а его лицо оставалось в тени. Привычка, от которой он не мог избавиться даже среди своих.
— Что ты видел сегодня? — спросил Всеволод.
Оболенский помолчал. Он понимал, что вопрос не про турнир.
— Толпу, — сказал он. — Видел толпу, которая кричала имя трактирщика, как кричат имя государя.
— Дальше.
— Видел, как мальчишка крикнул ему «папка», и три яруса чуть не рухнули от рёва. Видел лица. На верхних рядах, у простого люда. Они смотрели на Веверина так, как должны смотреть на вас, государь.
Всеволод кивнул.
— Тарелки, — сказал он. — Все думают, что дело в тарелках. Кто вкуснее приготовит, тот и победил. Тарелки — это ерунда, Дмитрий.
— Знаю.
— Он выигрывает расположение людей. Каждый этап — это представление. Мальчишка считает сердцем, повар плачет на коленях, толпа ревёт, Наташа Воронцова орёт в свой рупор. Через неделю это будут пересказывать в каждом кабаке от Севера до Юга. Через месяц — петь. Через год трактирщик из Слободки станет народным героем, а я — тираном, который пытался его раздавить.
Оболенский молчал. Он не спорил, потому что спорить было не о чем.
— Жан прав, — сказал Всеволод тихо, и это признание далось ему тяжело. — Его любят, а меня боятся. Если я проиграю турнир, страх не удержит. Они посмотрят на рыжего повара и подумают — а зачем нам князь, если повар и накормит, и защитит, и развеселит? Тем более тут же и глава гостиной сотни, и Патриарх, которые могут править вместо князя.
Угли в камине просели. По стене метнулась тень.
— Скоро выйдет Лоренцо, — сказал Оболенский. — Будем думать как перевернуть в свою пользу?
— Будем, но его этап трогать не будем, — Всеволод покачал головой. — Лоренцо — фанатик. Он проиграет или победит сам, по-честному. Да и времени на подготовку нет, всё на виду.
— Тогда на этапе когда будут Дары Воды. Бой против портового мальчишки.
— Макар, — сказал Всеволод.
— Макар, — подтвердил Оболенский.
Они посмотрели друг на друга. В кабинете было тихо, только угли потрескивали. Два человека, которые понимали друг друга без лишних слов, потому что служили одному делу достаточно долго, чтобы научиться читать по глазам.
— Ты понимаешь, что я прошу, — сказал Всеволод.
Оболенский молчал дольше, чем следовало бы человеку, который выполняет приказы без колебаний.
— Понимаю, — сказал он наконец.
— И?
— И мне это не нравится, государь.
Всеволод усмехнулся одним уголком рта.
— Мне тоже, Дмитрий. Мне тоже. Но мальчишка загнал нас в угол. Если мы проиграем турнир по-честному, мы проиграем не пять районов города. Мы проиграем Север, а я Север отдавать не намерен. Ни повару, ни Церкви, ни купеческому совету.
Оболенский сцепил руки перед собой.
— Что конкретно делаем? — спросил он.
— Этап «Дары Воды». Нужно сделать так, чтобы Макар не смог выиграть и проиграл так, чтобы Слободка ахнула, а рыжий понял, что против меня не тарелками воюют.
— Волконский выступает на этом этапе. Он сильный мастер.
— Одного Волконского мало. Да и не надёжен он. Мне нужна гарантия победы. Мне нужно, чтобы мальчишка проиграл не потому, что готовит хуже, а потому что у него не останется шансов. Подумай, как это сделать.
Оболенский поднял глаза. Во взгляде сквозило сомнение, чего Всеволод не видел у своего верного пса почти никогда.
— Государь, — сказал он ровно. — Если это вскроется…