Страница 72 из 86
Он сделал это так, как делают только свои. Не зачерпнул, а провёл ложкой по самому краю облака, поднял тонкий слой, посмотрел на просвет. Потом добрал немного крема снизу, соединяя слои в правильной пропорции, и лишь после этого попробовал.
Лоран замер с закрытыми глазами. Арена ждала.
— Œufs à la royale, — произнёс он наконец, и его голос разнёсся в тишине далеко без всякого рупора. — Яйца по-королевски. Дамы и господа, я ел это блюдо четыре раза в жизни. Дважды при дворе, из рук поваров, чьи имена на слуху. Я скажу честно.
Он открыл глаза.
— Так его не готовили даже там.
Трибуны зашумели. Демидов, который всё это время недоверчиво смотрел на своё облако, зачерпнул сразу половину, отправил в рот, и брови купца поползли вверх.
— Мать честная, — сказал он с набитым ртом. — Оно ж тает. Его жевать не надо, оно само.
— А вкус? — Наташка сунулась к нему с рупором. — Фрол Лукич, вкус какой?
Демидов пожевал воздух, подбирая слова. Наконец, не смог подобрать и махнул рукой.
— Не знаю я, как такое называется. У меня в погребах полдержавы лежит, а такого нет. Дорогой вкус. Слыхал я, будто за морем грибы есть, которые свиньи из-под земли роют, по весу золота идут. Вот, небось, они и есть.
Жан-Батист стоял неподвижно. Трюфельную эссенцию купец опознал безошибочно, и не угадал. Ему пришлось имитировать трюфельную эссенцию, используя обычные ингредиенты, потому что правила запрещали использовать трюфели.
Патриарх посмотрел на коллег и начал есть последним.
Старик неторопливо работал ложкой. Изучал внимательно блюдо. Жан-Батист всё ждал, что глаза его закроются, но глаза не закрылись. Они смотрели поверх тарелки, прямо на него, и взгляд этот был до того спокойным, что от него хотелось отвернуться. Патриарх читал его самого, страница за страницей.
Жан-Батист выдержал взгляд. Он выдерживал и не такие.
Феофан доел, аккуратно положил ложку и промокнул губы. Тарелка перед ним осталась чистой наполовину. Перед Демидовым стояла пустая. Перед Лораном тоже, выскобленная до фарфора со всей добросовестностью.
И ни один не потянулся за хлебом.
Жан-Батист сам не понял, зачем его глаза отметили эту мелочь, но они отметили, а мозг услужливо подсунул картинку: купец, подбирающий коркой чужой желток. Его собственный крем был сложный, но подбирать его хлебом никому не пришло в голову.
Потому что хлебом подбирают только то, с чем жалко расставаться.
— Судьи закончили дегустацию! — Наташин голос взлетел над ареной, и трибуны качнулись вперёд, все три яруса разом. — Оба блюда испробованы! Этап «Начало Жизни» ждёт решения!
Лоран переглянулся с Патриархом, потом с купцом. Кивнул.
— Мы готовы.
— Решение первого этапа! — Наташа подняла рупор, и арена начала стихать сама, ряд за рядом, утаптывая собственный шум в тишину. — Маэстро Жан-Батист против Григория из Слободки! Каждый судья называет победителя! Слово Патриарху!
Феофан поднялся.
Старик вставал долго, опираясь на стол сухой рукой, но когда выпрямился, тишина на арене сделалась полной. Даже флаги, казалось, перестали хлопать. Жан-Батист смотрел на него и ничего не чувствовал. Приговорённому легко стоять перед судьёй. Всё страшное он уже пережил сам.
— Оба блюда хороши, — негромко сказал Феофан. — Одно сделано великим умением. Я ел его с почтением. Второе сделано умением и любовью, и я ел его с радостью. Умению можно научиться, чада мои. Любви научиться нельзя, она либо есть в руках, либо её нет. Мой голос отдаю отроку Григорию.
Верхний ярус взорвался. Свист, топот, чьё-то «Гри-ша!» взлетело над трибунами одинокой птицей, но тут же село обратно, потому что поднимался Демидов.
Купец встал, расправил кафтан и упёр кулаки в стол.
— Я человек торговый, — пробасил он. — Про любовь пусть святые отцы говорят, им виднее, а я знаю цену вещам. За то, что сготовил заморский мастер, в столице платят золотом по весу, и я теперь понял, что не зря платят. Такого я не ел никогда. Помру, так может на том свете дадут попробовать ещё разок. По совести отдаю голос мастеру Жан-Батисту.
Трибуны загудели с напряжением. Один — один. На верхнем ярусе заспорили в голос, внизу купцы одобрительно стучали кулаками по перилам, кто-то уже заключал пари.
Жан-Батист стоял неподвижно.
— Один голос против одного! — Наташка почти звенела. — Всё решает третий судья! Независимый знаток высокой кухни, мсье Анри Лоран!
Лоран встал.
Жан-Батист смотрел на соотечественника и по старой привычке пытался прочитать решение заранее. По плечам, наклону головы и рукам. Двадцать лет он читал людей так же легко, как температуру масла. Вот только сейчас прочесть его было невозможно. Лоран стоял прямой, закрытый, и арена сжалась вокруг него.
— Блюдо маэстро безупречно, — начал Лоран. — Я искал в нём ошибку. Я очень хорошо умею искать ошибки, дамы и господа, мне за это платят по обе стороны моря. Ошибки там нет. Это вершина нашей школы, и я склоняю голову перед мастером.
Он повернулся к Жан-Батисту и поклонился с неподдельным уважением.
Трибуны выдохнули. Столичная половина арены уже праздновала.
— Но.
Одно слово упало в этот выдох, и празднование заглохло.
— Завтра утром я его забуду, — сказал Лоран. — Как забыл предыдущие четыре раза, потому и пробовал заново. Совершенство не оставляет зацепок, господа. Оно гладкое. Памяти не за что ухватиться. А это яйцо…
Он посмотрел на свою тарелку, где среди желтковых разводов лежал недоеденный край золотой корки.
— Это яйцо я буду помнить. Оно будет мне сниться. Я уже сейчас, стоя перед вами, хочу его снова, и вот этим меня победили. Мой голос уходит мальчику.
Арена словно обрушилась.
Звук был такой, что у Жан-Батиста заложило уши. Рёв, топот, грохот кружек о перила, всё слилось в одну сплошную стену. «Гри-ша! Гри-ша!» — родилось наверху, у простого люда, покатилось вниз, подхватилось вторым ярусом, и вот уже вся деревянная чаша скандировала имя. Маленькая фигурка в белом кителе стояла посреди помоста, задрав голову на эту гору счастья, и колпачок у неё съехал набок.
Странно.
Он ждал, что внутри всё рухнет. Много лет он строил из себя крепость ровно на этот случай, на день первого поражения. Крепость должна была пасть с грохотом, погребая хозяина под обломками, он много раз представлял себе этот грохот.
А внутри почему-то было тихо.